МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 5

Платонов шагнул навстречу, достал из кармана алое служебное удостоверение и небрежно раскрыл его перед глазами старшины:

— Принимай посылку, командир. Клиенты упакованы, финка изъята и лежит у крыльца на тряпице, чтобы пальчики не затереть.

Милиционеры заглянули в темный угол подворотни, оценив размах побоища и живописные синяки стонущих на земле урок. Старшина уважительно покрякал, поправил портупею и повернулся к старлею, покачивая головой:

— Ну и разделал ты их, товарищ старший лейтенант. Прямо как под Сталинградом румынскую пехоту. Сразу видно муровскую хватку, не зря про вас в газетах пишут. А сами-то целы? Лицо вон бледное, да и за бок держитесь.

— Ерунда, старшина, пару раз по ребрам мазнули, до свадьбы заживет, — отмахнулся Алексей, отдавая честь. — Оформите как положено протоколом задержания с поличным, а рапорт я завтра утром лично майору Криду на стол положу. Забирайте орлов, пусть на нарах ума-разума набираются.

Патрульные споро закинули матерящихся уголовников в кузов грузовика, захлопнули кованые запоры и покатили по мостовой, оставляя за собой сизый шлейф бензинового перегара.

Платонов остался стоять на углу опустевшего переулка, вдыхая морозный воздух и глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням машины. Бок неприятно саднило, висок под повязкой тихонько пульсировал, но в душе впервые за последние дни появилось странное, пьянящее чувство правильности происходящего. Он был на своем месте, город признал его кулаки, а до решающего разговора в кабинете майора оставалось чуть больше суток.

Адреналин после драки выветривался медленно, оставляя в мышцах гулкую тяжесть и вполне терпимую, тупую боль в левом боку, куда пришелся кованый каблук незадачливого беглеца. Возвращаться в пустую каморку с чужими карандашами и невысохшим холстом совершенно не хотелось, поэтому Алексей поглубже спрятал руки в карманы, нащупал шершавые бока чугунных кастетов и неторопливо двинулся дальше по ночным переулкам.

Послевоенная столица в этот предутренний час казалась декорацией к грандиозному спектаклю, где зрители уже разошлись, а актеры заснули прямо в кулисах. Влажный асфальт бульваров блестел в желтом свете редких фонарей, отражая черные ветви старых лип, с которых ветерок лениво срывал последние бронзовые листья.

Возле кованых ворот старинной усадьбы на Чистопрудном переулке дежурил пожилой бородатый дворник в брезентовом фартуке поверх ватника. Мужчина с флегматичным упорством скреб мостовую тяжелой березовой метлой, вздымая терпкий запах прели и влажной пыли. Увидев припозднившегося прохожего в добротном бостоновом пальто, старик оперся на черенок и окинул старлея прищуренным оком бывалого сторожа.

— Гуляем, товарищ начальник? — негромко проскрипел дед, наметанным взглядом выцепив казенную выправку и характерную манеру держаться у темных стен. — Холодает к заутрене, заморозок будет. Вон лужи у водостока уже стекленеют.

— Гуляю, отец, — улыбнулся Алексей, останавливаясь у чугунной решетки и доставая пачку «Герцеговины Флор». — Голова после лазарета дурная, воздухом лечусь. Закуривай, табак знатный, кремлевский.

Глаза старика масляно блеснули, он бережно принял толстую папиросу узловатыми, въевшимися в сажу пальцами и с благоговением поднес ее к огоньку спички.

— Ох и ядреный дух, чистый мед, — с наслаждением выдохнул дворник, выпуская под ветви лип ароматную струйку. — Спасибо за уважение, сынок. А то нынче молодежь дерзкая пошла, все норовят мимо урны окурок швырнуть да еще облаять в придачу. Ты б только осторожнее по Кривоколенному кружил, там намедни шалопаи со стекольного завода керосиновую лавку расковырять пытались.

— Пусть попробуют, — усмехнулся опер, вспомнив недавних знакомцев в кузове полуторки. — Работа у нас такая, отец: кому метлой махать, кому дурь из голов выбивать.

Попрощавшись со словоохотливым стражем чистоты, сыщик свернул к Мясницкой, а оттуда ленивым прогулочным шагом направился в сторону центра. Город постепенно менял свой облик: тихие патриархальные дворики уступали место монументальным гранитным цоколям, широким площадям и строгим громадам доходных домов.

На Театральной площади ночная тишина обретала особое, почти торжественное звучание. Сквозь полупрозрачную сизую дымку величественно проступал фасад Большого театра с его массивной квадригой Аполлона, застывшей над монументальными колоннами. У подножия театрального здания стоял запах мокрого гранита, дорогой парфюмерии, которую за день успели выветрить нарядные зрители, и застоявшейся воды в потухших фонтанах.

Огибая боковой флигель со стороны служебного входа, Алексей внезапно уловил слабое шуршание и тонкий, горьковатый аромат папиросного дыма.

В глубокой тени массивной арки, прислонившись спиной к холодной штукатурке, стояла девушка. Тоненькая, словно натянутая скрипичная струна, она куталась в узкое драповое пальто с коротким воротником из кролика, из-под которого виднелся темный вязаный шарф. Ее миниатюрные ступни в легких туфлях-лодочках явно не годились для октябрьских заморозков, и незнакомка нервно переступала с ноги на ногу, выбивая дробь каблучками. Лицо у нее было бледным, с высокими точеными скулами и темными, строго очерченными глазами, в которых сейчас плескалась неприкрытая вселенская тоска. Тонкие пальцы, нервно сжимавшие гильзу «Казбека», мелко подрагивали от холода.

— Курение на ветру в такой обуви — верный путь к бронхиту и выговору от строгого начальства, — негромко заметил Платонов, притормаживая в двух шагах от арки.

Девушка вздрогнула, резко повернула голову и смерила подошедшего колючим, настороженным взглядом, в котором сквозило привычное раздражение уставшего до предела человека.

— А вы, простите, инспектор по охране здоровья трудящихся или просто любитель читать нотации незнакомым женщинам в четыре утра? — с легкой хрипотцой бросила она, выпустив струю дыма в холодный воздух.

— Ни то и ни другое, — без тени обиды отозвался Алексей, дружелюбно склонив голову набок. — Обычный сочувствующий гражданин. Смотрю: стоит барышня, выправка царская, осанка такая, будто в позвоночник впаян стальной рельс, а глаза грустные, как у первоклассника перед контрольной по арифметике. Решил поинтересоваться, не требуется ли помощь советской милиции.

Незнакомка нервно усмехнулась, окинув взглядом его помятую кепку и темное пальто:

— Советской милиции? Что-то вы не слишком похожи на постового с перекрестка, гражданин. Фуражки нет, свистка тоже, да и на виске вон марлевая повязка проглядывает. Скорее уж сами от хулиганов спасались.

— Хулиганы как раз сейчас в отделении сидят и протоколы подписывают, а повязка — это производственные издержки, — хмыкнул старлей, подходя чуть ближе, чтобы загородить собеседницу широкой спиной от сквозняка. — Так что за драма на пуантах разыгралась в этих священных стенах? Неужели злой балетмейстер лишил главной партии в «Лебедином озере»?

Девушка замерла, удивленно вскинув темные брови:

— Откуда вы знаете про балет?

— Да бросьте, это же на лбу написано. Носки туфель вывернуты наружу, пальцы ног поджаты, шея лебединая, а спина прямая даже в момент смертельной усталости. Я по роду службы привык подмечать мелочи. Ну так что стряслось?

Собеседница вздохнула, затянулась в последний раз и аккуратно затушила папиросу о чугунный обод водосточной трубы, спрятав окурок в спичечный коробок.

— Семь часов на репетиции прогона третьего акта, — призналась она глухо, и в ее тоне прорезалась неподдельная девичья обида. — Седьмой час подряд маэстро заставляет крутить фуэте, кричит, что я двигаюсь как груженый мукой трамвай, и обещает сослать во второй состав кордебалета до конца пятилетки. Ноги гудят так, будто по ним молотом били, последний троллейбус ушел два часа назад, а дома ждет только холодная комната и пустой чайник.

— Ну, насчет трамвая ваш маэстро явно погорячился, — весело заметил Алексей. — Трамваи по Москве ходят громко и сердито, а вы больше похожи на замерзшую синицу, которую ветром занесло в чужой карниз. Меня, кстати, Алексеем зовут.