МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 46

Глава 14

Заснеженная Знаменка в два часа ночи казалась вымершей. Высокие сугробы, сгребенные дворницкими лопатами к цоколям старинных особняков, гасили звуки редких машин на улице Фрунзе. Метель почти улеглась, оставив в морозном воздухе лишь тонкую летучую взвесь, искрившуюся под редкими круглыми фонарями у перекрестка.

Служебный «газик» оставили в трехстах метрах, в темной подворотне Крестовоздвиженского переулка. Дальше шли пешком, прячась в глубоких тенях глухих каменных оград.

Особняк профессора Заславского прятался в глубине запущенного сада за высокой чугунной решеткой строгого ампирного рисунка. Двухэтажный дом с мезонином, тяжелыми коринфскими полуколоннами и лепным карнизом выглядел темным, слепым монолитом. Ни единого огонька в узких арочных окнах, только заиндевелые стекла тускло отражали синеву ночного неба. Лишь из высокой кирпичной трубы на скате крыши вилась едва заметная, почти прозрачная струйка дыма — в доме работала автономная печь или голландка.

Громов, припадая на ушибленную ногу, первым скользнул к чугунной калитке и тронул железное кольцо. Заперто на глухой внутренний засов.

— Через калитку не сунемся, там звонок выведен на дежурку комендатуры, — шепнул разведчик, выпуская клубы пара в поднятый воротник плаща. — Вон там, с левого фланга, за вязом забор просел. Я там в сорок четвертом пацаном за яблоками лазил, когда с госпиталя драпал. За мной, только ногами не шаркать, снег на дворе скрипучий, как генеральский сапог.

Они обогнули кирпичный угол и через брешь в кованых прутьях просочились в сад.

Сугробы здесь доходили до колен. Старые яблони и липы стояли в белых шапках, опустив узловатые ветви почти до самой земли. Под ногами хрустел наст, но Платонов ступал мягко, след в след за напарником, держа правую ладонь в глубоком кармане пальто на ребристой рукояти нагана.

Вера Шестакова шла третьей. Она дышала часто, мелко, придерживая полы драпового пальто обеими руками, и в каждом ее движении сквозило предельное внутреннее напряжение. На ступенях черного хода особняка, засыпанных свежим нетронутым снегом, следовательница остановилась, схватив Алексея за рукав шинели:

— Платонов, постойте… Вы отдаете себе отчет, что мы сейчас делаем?

— Отдаю, Вера Николаевна, — не оборачиваясь, тихо отозвался сыщик. — Мы входим в логово зверя.

— Это проникновение в жилище члена-корреспондента Академии наук без ордера на обыск и санкции прокурора города, — зашептала она, и в ее голосе прорезалась знакомая процессуальная паника. — Если внутри ничего нет, если Заславский вернется с прогулки и застанет нас с оружием в руках… это трибунал, Платонов. Десять лет без права переписки за бандитизм и служебный подлог. Крид нас не вытащит.

Алексей повернулся, мягко высвободил рукав и накрыл ее озябшие пальцы своей теплой ладонью:

— Ордер тебе выпишет тот, кто завтра утром найдет в сугробе еще один труп с отрезанной косой. Мы зашли слишком далеко, Вера. Если мы отступим сейчас из-за бумажки — кровь балерин навсегда останется на твоих погонах. Доверься мне.

Шестакова судорожно вздохнула, посмотрела в холодные, спокойные глаза старлея и медленно опустила руку:

— Господи, помоги нам… Ломайте, Громов.

Костя дважды просить себя не заставил. Выудив из нагрудного кармана две тонкие стальные спицы от трофейного немецкого велосипеда, капитан присел на корточки перед массивной дубовой дверью черного хода. Сухо щелкнул металл, в замочной скважине что-то скрипнуло, провернулось с влажным масляным вздохом, и тяжелая створка бесшумно отошла внутрь, обдав сыщиков запахом политуры, лежалых книг и сырого подвального холода.

Внутри особняка стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким боем напольных часов откуда-то из глубины анфилады комнат.

Платонов включил переносной фонарь, прикрыв линзу шерстяным шарфом, чтобы оставить лишь узкий, тусклый луч света. Они оказались в просторной людской, переходившей в лабиринт коридоров первого этажа. Особняк дышал застывшим, законсервированным дореволюционным великолепием. Высокие лепные потолки с потемневшей позолотой, наборный дубовый паркет, глухие дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных морд. На стенах темнели масляные полотна в тяжелых багетах — суровые портреты медиков в мундирах с андреевскими лентами, гравюры с латинскими подписями и анатомические таблицы середины прошлого века.

Никакого признака советского быта. Ни радиоточки, ни переходящих вымпелов, ни портретов вождей. Здесь застыл петроградский тысяча девятьсот тринадцатый год, бережно укрытый толстыми стенами от революций, войн и пятилеток.

— Гляди-ка, хоромы барские, — прошептал Грач, озираясь по сторонам и сжимая карабин наперевес. — Тут полк пехоты расквартировать можно, а он один в этих потемках бродит. Чистый Кощей над своим золотом.

— Тихо, — Алексей остановился в центре узкого коридора, ведущего под парадную мраморную лестницу.

Оперское чутье, обостренное до звериного предела, уловило нечто чужеродное в общем аромате старого барского дома. Сквозь запах сухой лаванды и политуры отчетливо пробивалась едкая, химическая нота. Кисловатый дух уксусной кислоты, тяжелый привкус гипосульфита натрия и все та же проклятая, въедливая карболка.

Сквозняк тянул снизу. Из-под низкой кованой двери, замаскированной под фальшивую дубовую панель в нише под лестницей, веяло могильным холодом.

Платонов подошел вплотную, посветил на косяк. Никакого висячего замка здесь не было — лишь аккуратная латунная защелка цейсовского производства. Опер осторожно нажал на металл, толкнул створку плечом и замер.

Вниз, в черное чрево глубокого подвала, уходили крутые каменные ступени из шершавого гранита.

— В подземелье полезем? — Громов нервно сглотнул, прислушиваясь к темноте. — Не нравится мне эта дыра, Леха. Из нее как из склепа тянет.

— Именно туда, — твердо отозвался Платонов. — Приготовьте оружие. И смотрите под ноги.

Они спустились по скользким ступеням в полукруглый сводчатый подвал старинной купеческой кладки. Толстые кирпичные стены, побеленные когда-то известью, сочились ледяной влагой. Но сырости здесь не было — по углам стояли чугунные электрические радиаторы, мерно гудевшие под напряжением, а в центре помещения высился длинный секционный стол, застеленный цинковыми листами, до боли напоминавший секционный стол в судебно-медицинском морге.

Алексей нащупал на стене поворотный карболитовый выключатель и повернул его.

Под потолком вспыхнула не обычная лампочка, а тусклый темно-рубиновый фонарь для проявления фотоматериалов. Подвал мгновенно залило зловещим, кровавым багровым светом, в котором тени предметов удлинились, превратившись в уродливые изломанные силуэты.

Вера Шестакова сделала шаг вперед и вдруг глухо, прерывисто вскрикнула, зажав рот ладонью в шерстяной перчатке.

Вся дальняя стена подвала — добрых десять метров кирпичной кладки — была сплошь затянута плотным черным сукном. А на сукне, в строгом, геометрическом порядке, рядами висели сотни фотоснимков.

Платонов подошел ближе, чувствуя, как морозная ярость стягивает виски стальным обручем.

Это была хроника охоты. Хроника методичной, хладнокровной и чудовищной слежки.

Снимки были сделаны профессиональной цейсовской оптикой с длинным фокусным расстоянием, позволявшим снимать человека с расстояния в сотню шагов так четко, что видны были даже ресницы. На десятках отпечатков мелькали темные силуэты Большого театра, заснеженные скверы, трамвайные остановки на Пушкинской площади и переулки Арбата.

Первый сектор на стене был посвящен Нине Розановой. Вот девушка выходит из служебного подъезда, кутаясь в пальто. Вот покупает пирожок у лоточницы на Неглинной. Вот смеется, глядя на витрину Мосторга. А дальше… дальше шли снимки, сделанные той же ночью в Нескучном саду. Тело на деревянной скамейке, подсвеченное магниевой вспышкой с трех разных ракурсов. Сложенные на груди руки. И крупный план — аккуратно оголенный висок со срезанной прядью волос.