МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 3

Но стоило отвести взгляд от парадного величия, как открывалась изнанка. По тротуарам тек густой людской поток: женщины в шерстяных платках и драповых пальто с подбитыми плечами, школьники в форменных мышиных фуражках с начищенными бляхами, хромые фронтовики в вылинявших гимнастерках без погон, но с рядами орденских колодок на груди. У керосиновой лавки выстроилась чинная очередь домохозяек с жестяными бидонами, а из полуподвальной пивной тянуло ячменным духом, мокрой воблой и горьким табаком, под аккомпанемент надрывной гармони, выводящей «Враги сожгли родную хату».

Алексей достал из кармана справку о выписке с штампом прописки. Адрес значился неподалеку: Малый Казенный переулок, дом семь. Дойти можно было пешком за десять минут, не тратя драгоценные медяки на трамвайный билет.

По пути он заглянул в бумажник. Внутри лежали сложенные вчетверо хрустящие банковские билеты реформы сорок седьмого года — зеленоватые «тридцатки» с портретом Ленина, пара тяжелых синих сотенных купюр и горсть звонких никелевых пятаков. Для рядового москвича сумма приличная, вполне хватало дотянуть до следующей получки, если не шиковать в «Арагви» и не скупать икру в коммерческих гастрономах.

Дом номер семь оказался бывшим барским особняком в три этажа, со следами былой лепки на карнизах и тяжелыми чугунными воротами, ведущими в тихий глухой двор. Во дворе сохли простыни, натянутые между старыми липами, звенела пила дровоколов, а на крыльце сидел серый полосатый кот, не проявлявший к милицейской форме ни малейшего интереса.

Парадный подъезд встретил запахом жареного лука, кошачьих меток и влажной побелки. Скрипучая лестница с коваными перилами привела на второй этаж. Медная пластинка с гравировкой на массивной двери сообщала, что когда-то здесь проживал присяжный поверенный, но теперь на филенке висел фанерный щит с чернильными надписями и кнопками звонков: «Шнейдер — 1 звонок», «Семеновы — 2 звонка», «Платонов — 3 звонка».

Однако отдельная дверь в самом торце коридора, бывшая некогда выходом на черную лестницу или комнаткой для прислуги, имела собственный замок. Алексей вставил бородчатый ключ в замочную скважину, провернул дважды тугой механизм и толкнул полотно плечом.

Квартира оказалась крошечной, но совершенно отдельной — неслыханная роскошь для перенаселенной столицы образца пятьдесят первого года. Видимо, сказались боевые заслуги прежнего хозяина или особое ходатайство муровского начальства.

Узкая прихожая с вешалкой из оленьих рогов сразу переходила в вытянутую комнату с высоким сводчатым окном, выходившим в тихий переулок. Обстановка была спартанской, чисто офицерской: кованая железная кровать с никелированными шариками, застеленная байковым покрывалом, массивный письменный стол темного дуба, заваленный казенными бланками и брошюрами по криминалистике, платяной шкаф с трещиной на зеркальной створке и круглая голландская печь в углу, облицованная белым кафелем.

Но внимание попаданца приковал дальний угол у окна, куда падал мягкий рассеянный свет осеннего дня.

Там стоял настоящий деревянный мольберт с винтовыми зажимами, перепачканный бурыми и синими пятнами. Рядом на табурете теснились стеклянные баночки с льняным маслом и скипидаром, жестяные тубы с масляной краской фабрики «Красный художник» и пучки щетинных кистей в треснувшей глиняной кружке. На мольберте был натянут небольшой грунтованный холст на подрамнике.

Алексей подошел ближе, разглядывая работу.

На холсте широкими, уверенными мазками был написан вечерний московский пейзаж: темные зубчатые силуэты старых крыш, тонкая стрела колокольни и пылающее, яростно-малиновое небо, по которому расплывалось заходящее солнце. Картина осталась незавершенной: нижняя часть едва наметилась углем, а светлое пятно солнечного диска требовало лессировки.

Сыщик тронул пальцем сухую шершавую поверхность полотна и задумчиво хмыкнул себе под нос:

— Надо же… Гроза уголовного розыска, рукопашник и стрелок от бога, а по вечерам сидел и закаты малевал. И ведь неплохо получалось, черт тебя дери. Рука поставлена, цвет чувствовал. Кто же ты был на самом деле, старлей Платонов?

В шкафу обнаружился скромный гардероб: пара сменных форменных гимнастерок с петлицами, запасные галифе, тяжелый штатский костюм из добротного бостона темно-серого цвета, две белые нательные рубахи и стопка чисто выстиранных носовых платков. На нижней полке стояла коробка из-под обуви, доверху набитая патронами к нагану и пистолету ТТ, завернутыми в промасленную тряпицу. Там же лежал наградной портсигар с выгравированной надписью: «Гвардии лейтенанту Платонову за освобождение Варшавы».

Закончив беглый осмотр комнаты и убедившись, что никаких явных компрометирующих закладок или признаков чужого вторжения нет, опер скинул тяжелую шинель, расстегнул ворот кителя и прошел во вторую крошечную каморку, служившую кухней.

Здесь царил функциональный минимализм. Небольшая чугунная раковина с латунным краном, из которого после недолгого фырканья с гулом потекла ржавая, а затем кристально чистая ледяная вода. Возле стены пристроилась одноконфорочная газовая плитка, подключенная к тонкой трубе, и навесной фанерный шкафчик с примитивным шпингалетом.

В шкафчике обнаружились стратегические запасы: пачка морской соли в серой оберточной бумаге, полупустая жестяная банка с надписью «Грузинский чай высшего сорта», несколько кусков колотого твердого сахара-рафинада в стеклянной солонке и круглый ломоть черного ржаного хлеба, уже успевший слегка зачерстветь под льняной салфеткой.

— Жить можно, — вслух констатировал Алексей, чувствуя, как от пережитого напряжения и долгой прогулки начинает подсасывать под ложечкой.

Он взял закопченный эмалированный чайник с отбитым носиком, ополоснул его холодной струей, наполнил до краев и водрузил на плиту. Достав из кармана коробок фабрики «Красная звезда», чиркнул спичкой. Серный огонек вспыхнул с сухим треском, газ зашипел, и вокруг горелки распустилась ровная корона сине-голубого пламени.

Пока вода шумела, нагреваясь в пузатом жестяном брюхе, опер нашел толстостенный граненый стакан в простом жестяном подстаканнике, щедро сыпанул туда скрученных темных чаинок и добавил два увесистых осколка сахара, пахнущего патокой.

Чайник закипел быстро, выплевывая из носика упругую струю пара и подрагивая крышкой. Заварив крутой кипяток, Алексей накрыл стакан блюдцем, чтобы настой набрал силу, и подошел к маленькому кухонному окну.

Сумерки сгущались над переулком стремительно, заливая московские дворы густой синевой. В окнах дома напротив зажигались желтые абажуры, где-то за стеной звенела посуда, чей-то детский голос зубрил таблицу умножения, а радиола у соседей приглушенно наигрывала вальс.

Этот мир был чужим, сложным, полным смертельных опасностей и скрытых мин, но он был живым до последней пылинки в воздухе. Завтра утром ему предстояло явиться в кабинет к майору Криду, вступить в схватку с бандитами Тишинского рынка и отбиваться от цепких вопросов дотошной следовательницы Веры.

Но прямо сейчас у него были эти полчаса тишины, горячий крепкий чай, отдающий терпким древесным духом, и чужая жизнь, которую нужно было во что бы то ни стало сделать своей собственной.

Глава 2

Горячий терпкий чай немного разогнал туман в голове, однако оставаться в четырех стенах крошечной каморки сделалось невмоготу. Слишком уж давили низкие своды и незнакомые вещи прежнего хозяина, словно молчаливо требовавшие ответа, куда подевался настоящий старший лейтенант Платонов. Чтобы не сойти с ума от пляшущих мыслей, сыщик решил выбраться наружу и как следует проветрить гудящую голову прохладным вечерним воздухом.

Служебный китель с синими петлицами он оставил на спинке стула, решив не привлекать к себе лишнего внимания на тихих улицах. Вместо формы опер извлек из недр платяного шкафа добротное демисезонное пальто из темно-серого бостона, повязал вокруг шеи мягкий шерстяной шарф и надел неприметную темную кепку, надвинув козырек чуть набок, чтобы скрыть выглядывающий краешек бинта.