МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 28

Алексей опустился на одно колено, осторожно отвел край пухового платка с правой стороны головы убитой и почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной ком.

Над правым ухом, среди светлых льняных кос, зияла круглая аккуратная проплешина. Прядь была срезана под самый корень, гладко, словно опасной бритвой цирюльника, не оставив на коже ни единой царапины.

— Справа снял, — негромко произнес Платонов, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. — У первой жертвы срезал слева, у этой — справа. Он собирает пару.

— Что он собирает⁈ — нервно перебил Грач, шарахнувшись от парапета и в сердцах сплюнув на снег. — Леха, ты меня не пугай своими загадками! Это ж упырь какой-то, натуральный оборотень из сказок! Зачем ему бабьи косы? На матрас набивать, что ли?

— Для коллекции, Костя. Он строит свой собственный театр из мертвых кукол, — отрезал Алексей, поднимаясь на ноги и глядя на Веру. — Что с ценностями?

— Все до единой копейки на месте, — ответила следовательница, нервно поправляя тесемки папки. — В кармане пальто три рубля мелочью, студенческий билет, талоны на обед в столовой ВТО и серебряное колечко с бирюзой на безымянном пальце. Никаких следов насилия. Одежда в идеальном порядке. Убил, причесал, посадил на парапет и ушел.

— Точно так же, как в Нескучном, — подытожил Платонов. — Почерк один в один. Тот же тип жертвы: хрупкая девушка, балерина, светлые или русые волосы, возвращалась поздно вечером одна. Он выслеживает их у репетиционных залов или училища, ведет по темным улицам и нападает в безлюдном месте, где рядом есть вода или старый парк.

— Да плевать сейчас главку на его психологию! — вдруг раздался за спинами тяжелый, простуженный голос.

Из полутьмы аллеи, тяжело ступая по насту высокими яловыми сапогами, вышел полковник милиции Дронов — заместитель начальника управления, коренастый, багроволицый мужик в папахе и расстегнутом полушубке. За ним по пятам следовал секретарь с объемистым кожаным портфелем.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — козырнул Платонов.

Дронов даже не взглянул на приветствие. Он остановился перед телом девушки, тяжело сопя и разглядывая аккуратно уложенные руки покойницы с неприкрытой, глухой яростью.

— Ну что, доигрались в уголовный розыск? — заговорил полковник, и каждое его слово падало в морозную тишину, словно булыжник с мостовой. — Вторая комсомолка за три дня! Вчера в Моссовете на закрытом бюро товарищ секретарь кулаком по столу так врезал, что графин с водой раскололся. Нас прямо спросили: это что за диверсия в центре социалистической столицы? Кто сеет панику среди творческой интеллигенции перед годовщиной Октября?

— Товарищ полковник, это не политическая диверсия, — спокойно попыталась вмешаться Вера Николаевна. — Это уголовное преступление, совершенное лицом с тяжелыми психическими отклонениями на почве…

— Помолчите, младший юрист Шестакова! — рявкнул Дронов, багровея еще сильнее. — Оставьте свои университетские термины для буржуазных журналов! Психические отклонения у нее… У нас в Советском Союзе маньяков нет и быть не может, ясно вам? Их ликвидировали вместе с капиталистическим строем! А вот вражеские недобитки, шпионы и провокаторы, желающие опорочить советский образ жизни и сорвать праздничные мероприятия в Большом театре — есть! И вы сейчас будете искать именно их!

Полковник шагнул к Платонову, ткнув толстым пальцем в пуговицу его шинели:

— Значит так, старший лейтенант. Мне передали, что ты на фабрике с бухгалтерами лихо управился. Вот и здесь покажи фронтовую хватку. Из горкома спущена директива: срок вам на все про все — ровно трое суток. Семьдесят два часа. Если к утру пятницы душегуб не будет сидеть в камере на Петровке с признательными показаниями — сниму с тебя погоны к чертовой матери. Поедешь на Чукотку участковым чумы переписывать. А тебя, Громов, за компанию рядовым в конвойный полк отправлю, снег в Сибири лопатой грести.

— А если он за эти трое суток третью положит, товарищ полковник? — негромко, глядя начальнику прямо в глаза, спросил Платонов.

Дронов поперхнулся воздухом, желваки на его широких скулах заходили ходуном:

— А ты сделай так, чтоб не положил! Землю носом ройте, все подвалы в Хамовниках переверните, всех подозрительных элементов, бродяг и бывших уголовников перетрясите до исподнего! В десять ноль-ноль жду вас в управлении с развернутым планом следственно-розыскных мероприятий. Опоздаете на минуту — пеняйте на себя!

Полковник круто развернулся на каблуках и зашагал к своей «эмке», взметая снежную пыль полами полушубка.

В сквере снова повисла звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь далеким свистом маневрового паровоза на Киевской ветке.

Грач медленно достал измятую пачку «Беломора», попытался чиркнуть спичкой, но пальцы дрожали так, что деревянная палочка с сухим треском переломилась.

— Трое суток… — просипел капитан, с тоской глядя на заиндевевшие башни монастыря. — Слышь, Леха, а на Чукотке сейчас, небось, еще холоднее, чем здесь. Надо было мне у Самоварыча валенки присмотреть, дураку. Как мы за три дня найдем того, не знаю кого? В Москве три миллиона душ прописано!

— Начнем с того, Костя, что перестанем слушать начальственные глупости про иностранных шпионов, — твердо сказал Платонов, поворачиваясь к Вере. — Вера Николаевна, забирайте протокол и поехали на Петровку. В десять утра у нас совещание у Крида. И если Дронов хочет услышать про банду провокаторов, то майору мы выложим настоящую правду. Какая бы дикая она ни была.

Следовательница подняла на Алексея глаза, в которых сквозь страх и холод проступила затаенная, отчаянная решимость:

— Я с вами, Платонов. Даже если придется спорить со всем городским комитетом партии. По машинам. Время пошло.

Глава 8

К десяти утра малый зал совещаний на третьем этаже Петровки провонял ядреным табачным дымом так густо, что эмалированные плафоны под высоким лепным потолком казались мутными лунами в осеннем тумане.

За длинным столом, покрытым казенным зеленым сукном, сидело десятка полтора старших офицеров: начальники оперативных отделений, представитель политотдела, седоусый майор Тарасов и несколько хмурых капитанов из комендатуры гарнизона. Перед каждым лежали блокноты, стояли граненые стаканы в мельхиоровых подстаканниках, а в центре стола высился графин с мутноватой колодезной водой, к которому за последние полчаса никто даже не притронулся.

На председательском месте грузно возвышался полковник Дронов. Расстегнутый форменный китель обнажал широкую, как у молотобойца, грудь в белой рубахе, а лицо замначальника управления пылало тем самым опасным багровым жаром, при виде которого дежурные офицеры в коридоре обычно старались ходить на цыпочках.

По правую руку от полковника, в строгой позе римского патриция, сидел майор Крид. Перед Виктором Ивановичем не было ни блокнота, ни окурков — лишь безупречно чистый стол и две тяжелые ладони с длинными, спокойными пальцами, лежащие на зеленом сукне.

Платонов и Грач примостились с краю, у самого окна. Костя, стараясь не тревожить разбитое плечо, уныло крутил в пальцах незажженную папиросу, а Вера Шестакова, сидевшая напротив, положила обе руки на пухлую папку с гербовым грифом прокуратуры, глядя перед собой с застывшим, академическим упорством.

— Повторяю для тех, кто глух на оба уха или контужен на фронте сверх всякой меры, — заговорил Дронов, тяжело вдавливая кулак в столешницу так, что звякнули стеклянные подстаканники. — В горкоме партии разговор был предельно жесткий. Товарищи из секретариата прямо указали: за две недели до праздничных торжеств по случаю тридцать четвертой годовщины Великого Октября в столице первого в мире социалистического государства происходит не просто уголовщина. Это политическая провокация. Попытка посеять животный страх среди трудящихся, запугать творческую интеллигенцию и сорвать гастроли Большого театра!

Полковник шумно перевел дух, окинув собравшихся тяжелым, налитым кровью взглядом: