МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 22

Грач был здесь. И ушел он отсюда явно не по своей воле.

Опер обогнул лавку, нащупал ногой приоткрытую низкую дверь черного хода, ведущую на задний двор, и замер у порога, вдыхая стылый воздух. На свежей снежной каше у крыльца отчетливо читались глубокие следы нескольких пар тяжелых яловых сапог с подковами и волочащиеся борозды — кого-то крепко держали под руки и тащили волоком в сторону заброшенных складов старой скотобойни.

А чуть дальше, в пятидесяти метрах по переулку, из полуподвала старого кирпичного флигеля с заколоченными окнами доносились глухие, пьяные звуки надрывной гармони и гортанный, хриплый воровской хохот. Над железной дверью флигеля на ржавой проволоке сиротливо покачивался жестяной указатель с тремя намалеванными суриком топорами — знаменитая на всю Москву малина «Трех топоров», куда даже конные патрули милиции предпочитали не соваться без роты автоматчиков.

Алексей сплюнул под ноги, поправил под пальто рукоять нагана и решительно шагнул в темную пасть переулка. Спектакль начинался, и права на фальшивую ноту у него не было.

Железная кованая дверь, обитая поверху драным войлоком и полосами кровельной жести, сидела глубоко в земляном откосе старого флигеля, словно вход в заброшенный пороховой погреб. Из узкой отдушины над притолокой вместе с сырым жаром выбивался густой угар: смесь ядреного самосада, прелого тряпья, горелого сала и кислого, сивушного духа самогона-первача, от которого мгновенно начинало першить в горле.

Прежде чем спуститься по скользким ступенькам, Алексей остановился в тени раскидистого вяза и заставил себя переломить офицерскую стать. Армейскую выправку, привычку держать подбородок и расправлять плечи следовало закопать глубоко внутрь, иначе первый же опытный карманник у входа расшифрует его за пять секунд. Сыщик ссутулился, втянул шею в поднятый воротник бостонового пальто, надвинул кепку на самый нос так, чтобы свежий багровый шрам на виске выглядел не милицейской отметиной, а следом бандитской заточки или осколочной царапиной. Руки в карманах легли на холодные ребристые кастеты, а наградной трофейный портсигар переместился в правый боковой карман — на случай, если придется платить за вход не свинцом, а чистым серебром.

Ступени под ногами чавкали подмерзшей глиной. Опер подошел к двери и трижды, с оттяжкой, ударил костяшками пальцев по жестяной обшивке: раз тяжело, два коротко и следом еще один глухой толчок ногой в нижний угол.

За войлоком на секунду смолкли хриплые переливы гармони. Послышался визг ржавой задвижки, в узкой смотровой щели блеснул единственный мутный глаз, и чей-то сиплый, сорванный голос прокаркал:

— Кого там черти крутят? Нету тут нихера, закрыта лавочка для чужих. Греби отсюда к вокзалу, пока бока целы.

— Не лай, привратник, соплями подавишься, — лениво, с хрипотцой и той особенной лагерной растяжкой, которую Алексей за последние дни намертво впитал из рассказов Грача, процедил старлей. — Свои топчутся. От Косого я, из третьего Стрелецкого. Менты у пивной кипиш подняли, по переулкам облава с собаками шастает, мне перекантоваться надо пару часов, пока легавые не рассосутся. Пускай, говорю, пока перо в бок не поймал за пустой треп.

За дверью помолчали, взвешивая на слух незнакомый говор и упоминание пивной. В щели мелькнул кончик сального картуза, затем щелкнул массивный засов, и тяжелая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

— Заходи, коль не шутишь, — буркнул привратник, низкорослый горбун с изуродованным оспой лицом, прятавший за спиной тяжелый кусок водопроводной трубы. — Руки из карманов вынь, да поживее. Шмонать не стану, но если с душком завалился — пацаны прямо у порога шкуру спустят.

Алексей шагнул внутрь, и тяжелая железная дверь тут же глухо захлопнулась за его спиной, отрезав звуки ночной Москвы.

Малина «Трех топоров» занимала огромный, со сводчатыми кирпичными потолками подвал бывших купеческих складов, разделенный полуразрушенными перегородками на несколько темных берлог. Под низкими сводами клубился такой плотный табачный чад, что фитили керосиновых ламп «летучая мышь», развешанных на ржавых крюках, казались крошечными оранжевыми каплями в тумане.

Вдоль сырых стен, по которым сочилась влага, тянулись длинные дощатые столы, сбитые из неструганых ящиков. За ними сидела самая отборная, яростная накипь послевоенной столицы: беглые лагерники в вылинявших ватниках с сорванными номерами, вокзальные щипачи в парусиновых брюках, фальшивомонетчики, инвалиды без ног на деревянных каталках с подшипниками и раскрашенные дешевыми румянами девки в плюшевых жакетах. В дальнем углу резались в терц, яростно шлепая засаленными картами по доскам под аккомпанемент одноногого гармониста, тянувшего заунывную блатную «Мурку», а на заваленной тряпьем конторке в центре подвала стояла батарея мутных четвертей с самогоном и блюда с вареной мерзлой картошкой да воблой.

Появление незнакомца не осталось незамеченным. Разговоры за ближайшими столами стихли, карты на мгновение замерли в руках игроков, и десятки цепких, недоверчивых глаз скрестились на фигуре Платонова.

Сыщик не стал суетиться или заискивающе оглядываться. Смерив зал тяжелым, исподлобья взглядом человека, повидавшего смерть в упор, он неторопливо подошел к центральному столу, где в окружении двух рослых парней с наколками на костяшках пальцев сидел хозяин притона.

Смотрящего звали Каленым. Это был сухой, жилистый старик лет пятидесяти пяти с мертвенно-бледным, словно пергамент, лицом и глубоким багровым следом от ожога на всю правую щеку — память о штрафных ротах сорок третьего года или лагерных разборках на Колыме. Одет он был с воровским шиком: в темно-синий шевиотовый пиджак поверх чистой полосатой тельняшки, а на узловатых пальцах тускло желтели тяжелые золотые печатки из царских червонцев. Перед авторитетом лежала раскрытая колода карт и стояла тонкая серебряная стопка с прозрачной влагой.

Каленый медленно поднял глаза, скользнул взглядом по добротному, но изрядно помятому бостоновому пальто Алексея, оценил свежую багровую ссадину над бровью и насмешливо осклабился, обнажив два верхних ряда ровных золотых зубов:

— Гляди-ка, братва, какой фартовый гусь к нам на огонек залетел. Пальтецо министерское, сапожки яловые, а рыло битое, будто его из трамвая на полном ходу головой в брусчатку выкинули. Ты чей будешь, бродяга? С каких вокзалов парашютом спустился? Что-то я твоей физиономии среди местных мазуриков не припоминаю.

Один из подручных Каленого, коренастый бугай с бритым затылком и сплюснутым боксерским носом, незаметно шагнул за спину Платонова, перехватив под столом что-то тяжелое.

Алексей даже не шелохнулся, лишь оперся одной ладонью о липкую столешницу, сократив дистанцию ровно настолько, чтобы разговор оставался приватным:

— Физиономия моя, папаша, на Белорусском вокзале прописана, в санитарных эшелонах. Звать Лехой-Сапером. До вчерашнего вечера по товарным вагонам мануфактуру щипал, пока легавые на хвост не сели. А рожу мне твои же земляки марьинорощинские попортили, возле пивной Мишки Косого, полчаса назад.

Услышав про пивную, Каленый чуть прищурил выцветшие глаза, и пальцы его перестали перебирать карты:

— Возле Косого, говоришь? И чего ж там наши пацаны забыли, раз тебе по кумполу перепало?

— А того, что там стрельба началась, — ввернул Алексей с досадой, сплюнув табачную крошку на дощатый пол. — Я к Мишке заглянул должок старый стрясти за отрезы ситца, а в каморку вламываются четверо в полуперденчиках с волынами. Мужика какого-то шустрого в плаще к стенке прижали, по затылку рукояткой отоварили и в мешок упаковали. Ну и мне за компанию пару раз по ребрам перепало, чтоб под ногами не путался. Я еле ноги унес через задний дровяник. Смотрю — к Стрелецкому уже ментовская полуторка летит с сиреной, все переулки оцепляют. Куда податься? Вот пацаны на углу и шепнули, что у Каленого можно пересидеть за долю малую.