МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 20

— Занимательная у вас арифметика выходит, гражданин Козырев, — задумчиво протянул опер, постукивая ногтем по граненой линейке. — Вот смотрю я отчет за июль, август и сентябрь. Выработка формовой обуви идет стабильно, план перевыполняется на два с половиной процента, вымпел победителя соцсоревнования на стене сияет. А вот процент технологического брака и угара смеси при горячей вулканизации почему-то скачет как бешеный заяц.

Ревизор Мымрин снисходительно скривился:

— Я же предупреждал: специфика. Летом температура в цехах поднимается до сорока градусов, полимеры теряют стабильность, вязкость меняется. Отсюда повышенный процент технологического отхода. Все оформлено актами за подписью начальника цеха и утверждено плановым отделом.

— Да бросьте вы мне лапшу на уши вешать про летнюю жару, — Алексей усмехнулся, придвигая к себе деревянные счеты и с сухим треском отщелкнув костяшки влево. — В июле угар каучука у вас числится три целых две десятых процента. В августе, когда жара спала, вдруг подскакивает до шести и восьми десятых. А в сентябре, когда на фабрику завезли свежую партию сырья высокой очистки, вы списываете в технологический бой рекордные восемь процентов сырой массы.

Главбух судорожно дернул воротник сорочки, а цепочка пенсне заходила ходуном.

— Но это же отходы, обрезки краев… они идут во вторичную переработку…

— Они бы шли во вторичную переработку, если бы расход электроэнергии на автоклавах вырос пропорционально повторному циклу, — Алексей поднял глаза на онемевшего ревизора, и в его взгляде заблестела холодная насмешка опытного опера. — А счетчики электроподстанции завода, если поднять ведомости Мосэнерго за прошлый месяц, показывают строго нормативное потребление киловатт-часов. Без единого скачка на повторный прогрев. Выходит фокус: сырье по документам сгорело или превратилось в стружку, а печи его даже не нюхали.

В кабинете воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как в коридоре за толстой дубовой дверью тяжело дышит Грач, караулящий выход.

Вера Николаевна замерла с поднятым пером. Ее темные глаза округлились, скользнув от исписанных страниц гроссбуха к лицу Платонова. В этом взгляде смешались профессиональный азарт и глубокое, почти мистическое изумление: простой старший лейтенант убойного отдела за пять минут вскрыл схему, мимо которой прошли две министерские ревизии.

— Продолжайте, Алексей Григорьевич, — тихо, но с нажимом произнесла следовательница, придвигая к себе бланк протокола выемки.

— А продолжать тут особо нечего, все на ладони, — сыщик перевернул страницу на сводную ведомость движения готовой продукции. — Восемь процентов списанного в «бой» сырья на ваших объемах — это чистых тридцать тонн первосортного каучука в месяц. Из него прямо здесь, во вторую смену или в выходные дни, штампуют неучтенные галоши и сапоги. Готовый товар грузится на полуторки под видом ветоши и уходит на конспиративные базы подмосковных артелей. А наличные деньги за левую обувку стекаются обратно.

Алексей наклонился над столом, глядя главбуху прямо в переносицу:

— Только вот незадача случилась в начале октября, правда, Павел Семенович? Сверху пришла директива о внезапной проверке партийно-государственного контроля с ревизией складских остатков под пломбу. А в кассе — огромная дыра. Живые рубли, которые вы крутили через артельщиков, зависли в обороте у барыг на Сухаревке. Перекрыть недостачу было нечем. И тогда кто-то очень умный решил инсценировать дерзкое ограбление собственной заводской полуторки, чтобы списать недостачу в полмиллиона на бандитский налет.

Главбух пошатнулся, схватился за сердце и тяжело рухнул на спинку кресла, шумно хватая ртом воздух. Лицо старика сделалось белее мела, пенсне соскочило с переносицы и повисло на шнурке.

— Я… я не подписывал… — просипел Козырев, судорожно тыча пальцем в строку согласования накладных. — Я старый беспартийный специалист… Меня заставили! Он принес распоряжение из главка… угрожал доносом в органы!

— Кто принес? — отчеканила Вера, подавшись всем корпусом вперед.

— Воропаев! Аркадий Семенович! — в отчаянии выкрикнул главбух, и слезы брызнули из его глаз, оставляя дорожки на серых щеках. — Заместитель начальника планового отдела! Он утверждал все завышенные нормы расхода сырья! Он лично визировал путевые листы и маршрут экспедитора через Тишинский рынок! Он сказал, что деньги вернутся в кассу через три дня, а шоферу ничего не угрожает, его просто свяжут в кустах… Боже мой, я не знал, что они станут стрелять! Клянусь памятью матери, я не знал про оружие!

У двери тихо хмыкнул Грач, поправляя кепку:

— Ну надо же, какие у нас в плановом отделе соколы сидят. Бухгалтер плачет, ревизор икает, а налетчики с трофейными автоматами по складам гуляют. Слышь, Леха, а ты часом до войны в Наркомфине не подрабатывал? Ты ж этого плешивого счетовода разделал под орех, как повар тухлую селедку.

— На фронте интендантов ловили, Костя, там школа похлеще любого института, — усмехнулся Платонов, захлопывая гроссбух. — Вера Николаевна, опечатывайте сейф и приобщайте книги к делу. Воропаева в плановом мы уже за жабры взяли, теперь эта музыка зазвучит по-настоящему.

Следовательница быстро и каллиграфически точно внесла последние показания в протокол, протянула дрожащему главбуху перо для росписи и подняла на Алексея долгий, задумчивый взгляд. В глубине ее темных зрачков сквозило не просто уважение — там тлел острый, въедливый женский интерес. Этот странный старлей с пробитым виском с каждым часом открывался с таких сторон, которые никак не укладывались в рамки его скромного личного дела.

— Дело принимает совсем другой оборот, — Вера аккуратно завязала тесемки на папке. — Это уже не просто уголовный бандитизм. Это организованное хищение социалистической собственности в составе преступной группы с выходом на подпольный рынок. Воропаева нужно колоть немедленно. Он должен назвать имена тех, кто принимал левый товар в городе.

— А вот тут, граждане юристы, начинается моя работа, — оживился Громов, отлипая от косяка и затягивая ремень плаща. — Сбытом такой прорвы мануфактуры в Москве заведуют всего два-три человека, и все они греют брюхо в Марьиной Роще. У меня там есть один верный человечек, Мишка-Косой. Бывший фронтовой сапер, сейчас держит пивную лавку возле Стрелецких переулков. Через него вся воровская контрабанда течет. Я смотаюсь на часок, прижму его к теплой стенке — и к вечеру мы будем знать точный адрес складов, где Горбатый прячет готовую продукцию.

Алексей нахмурился, чувствуя смутный холодок под ложечкой:

— Один не ходи, Костя. Банда на взводе, Самоварыча зачистили, за Воропаевым могли выставить наружку. Давай вызовем пару автоматчиков из комендатуры и навестим твою пивную вместе.

— Еще чего! — фыркнул Грач, оскорбленно вскинув подбородок. — С автоматчиками в Марьину Рощу только дураки суются. Там каждый пацан на заборе свистнет — и через минуту на улице ни одной живой души, только кошки помойные шастают. Я там каждую щель с сорок третьего года знаю. Обернусь за два часа, даже чай остыть не успеет. Ждите меня на Петровке в шесть вечера. Если задержусь хоть на четверть часа — значит, зацепил жирный след.

Капитан лихо козырнул двум пальцем от мятой кепки, подмигнул Вере и выскользнул в коридор, оставив после себя легкий шлейф ядреного табачного духа.

Платонов подошел к окну, провожая взглядом тощую, верткую фигуру напарника, быстро перебегавшего мокрый фабричный двор в сторону трамвайной остановки. Заводские трубы продолжали изрыгать в низкое свинцовое небо жирные клубы копоти, рабочий день клонился к закату, а нехорошее оперское предчувствие в груди разгоралось все сильнее, предвещая скорую и неизбежную беду.

Круглые настенные часы в деревянном корпусе отсчитывали секунды с тяжелым, деревянным стуком, напоминавшим работу часового механизма в мине замедленного действия.

В четвертом кабинете следственного крыла давно сгустились сумерки. За высокими окнами свинцовое небо окончательно опустилось на крыши доходных домов, сменившись промозглой моросью вперемешку с колючей снежной крупой. На Петровке вовсю зажигались желтые конусы дежурного освещения, по коридорам гулко разносились шаги сменяющихся караулов, а в кабинете пахло остывшим чаем, мокрой бумагой и казенным сургучом.