МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 13

— Валькирия… — просипел Костя, тщетно пытаясь зажать рот рукавом плаща. — Слышь, Леха… Валькирия социалистической законности! Ой, держите меня четверо, сейчас лопну! Он к ней с козырей зашел, а она его, как первогодку-карманника, лицом в навозную кучу приложила!

— Громов, прекратите балаган и пишите! — строго стукнула линейкой по столу Вера, хотя в глубине ее темных глаз на долю секунды мелькнула еле заметная искорка торжества.

— Пишу, Верочка Николаевна, уже строчу вовсю! — выдавил Грач, утирая слезы и с глумливым наслаждением косясь на пунцового напарника. — Платонов, ты линейку-то держи крепче, герой-любовник. Черти траекторию своего позорного отступления. Тебе же русским языком сказали: мартовский кот ты, а не кавалер. Надо же было так жидко срезаться на ровном месте! Я этот твой подкат теперь до самой пенсии в каждой муровской курилке рассказывать буду, слово офицера даю!

Алексей тяжело вздохнул, стараясь сохранить остатки невозмутимости, поправил воротник кителя и опустил грифель карандаша на шероховатый казенный лист:

— Работай, Громов. Буквы на клавиатуре ищи, пока тебе пальцы в тисках не зажали.

— А я и ищу, — не унимался Грач, азартно клацая по тяжелым металлическим кругляшам. — Вот прямо сейчас печатаю: «В ходе негласного наблюдения старший лейтенант Платонов проявил чудеса словесной эквилибристики, но был наглухо нейтрализован бдительным следователем Шестаковой без применения табельного оружия».

Вера Николаевна лишь сухо покачала головой, вновь взяла перо и принялась с безукоризненной аккуратностью выводить ровные чернильные строчки, оставив обоих пристыженных сыщиков наедине с их скрипучими перьями, лязгающей машинкой и неизбежным, беспощадным бумажным возмездием.

Глава 5

За высокими сводчатыми окнами четвертого кабинета синева сумерек незаметно сменилась глухой чернильной темнотой октябрьского вечера. В коридорах Петровки постепенно затихали шаги, хлопки тяжелых филенчатых дверей и лязг замков на оружейных пирамидах — дневная смена управления сдавала вахту дежурным нарядам.

В комнате наконец смолк остервенелый стук пишущей машинки. Капитан Громов сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув затекшие ноги, с тоской разглядывая свои указательные пальцы, перемазанные въедливой фиолетовой краской от копировальной ленты.

— Всё, Вера Николаевна, сил моих больше нет, — с искренним страданием в голосе прохрипел Костя, прижимая ладонь к пояснице. — Четырнадцать страниц мелким почерком в трех закладках. Если вы сейчас заставите меня перепечатывать хоть один абзац из-за кривой запятой, я прямо здесь лягу на паркет и объявлю голодовку в знак протеста против прокурорского деспотизма.

Шестакова не спеша отложила свое эбонитовое перо, аккуратно промокнула последнюю страницу рапорта качалкой с пресс-папье и придвинула к себе внушительную стопку бумаг, выстраданных оперативниками за последние четыре часа. Девушка медленно, страница за страницей, просмотрела ровные машинописные строчки Громова и подробную, вычерченную под линейку тактическую схему Платонова, на которой Алексей с поразительной точностью обозначил секторы обстрела, слепые зоны и траектории рикошетов.

На ее бледном породистом лице не дрогнул ни один мускул, однако в глубине темных глаз мелькнуло едва заметное профессиональное удовлетворение.

— На удивление сносно, товарищи офицеры, — сухо произнесла Вера, собирая листы в картонную папку и затягивая тесемки аккуратным узлом. — Громов, грамматических ошибок у вас на полнокровный диктант в начальной школе, но фактология изложена связно и без явных противоречий. А вам, старший лейтенант, за графическую схему отдельная благодарность. Не знала, что на фронте вас обучали столь изящной штабной картографии. Даже придраться не к чему, как ни старайся.

— Мы старались исключительно ради вашей улыбки, Вера Николаевна, — усмехнулся Алексей, поднимаясь из-за стола и чувствуя, как ноет ушибленный бок при каждом движении. — Жаль только, дежурный шпик с луком в коридоре закончился, а то мы бы вам еще баллистическую экспертизу в стихах оформили.

Девушка подняла на него взгляд, и на долю секунды в уголках ее строгих губ промелькнула теплая, почти девичья полуулыбка, которую она, впрочем, тут же спрятала за привычной маской служебной строгости.

— Обойдемся без стихов, товарищ Платонов. С вас на сегодня вполне достаточно подвигов. Идите домой, отсыпайтесь. И ради всего святого, зайдите в аптеку за свежими бинтами, на ваш лоб смотреть страшно.

— Слушаюсь, товарищ следователь, — шутливо козырнул сыщик.

Костя тем временем торопливо натягивал свой драный демисезонный плащ, боясь, как бы строгая барышня не передумала и не нашла в бумагах очередной изъян.

— Бывайте, Верочка, сон вам в руку и спокойного дежурства, — заговорщицки подмигнул капитан, подхватывая напарника под локоть и увлекая к выходу. — Пошли, Леха, пока нас тут навечно к стульям гвоздями не приколотили.

В пустынном, пахнущем воском и казенным табаком коридоре Громов облегченно выдохнул, поправил на затылке мятую кепку и пихнул Платонова кулаком в плечо:

— Ну ты даешь, старлей. Картографию он ей нарисовал, герой-романтик. Видел, как она на тебя зыркала под конец? Смягчилась крепость неприступная, дрогнуло профессорское сердце. Ладно, я до трамвая на Сретенку и на боковую, а то у меня перед глазами эти проклятые клавиши до сих пор пляшут. Завтра утром у Самоварыча в палате встречаемся?

— Договорились, Костя. Бывай, — пожал ему руку Алексей, наблюдая, как верткая фигура разведчика скрывается на лестничном пролете.

Сыщик поправил ремень, застегнул шинель на все пуговицы и уже шагнул в сторону центрального выхода, предвкушая тишину своей каморки и кружку крепкого кипятка, как вдруг тяжелая дубовая дверь кабинета начальника отдела приоткрылась.

В проеме стоял майор Крид. Без кителя, в идеально выглаженной белой сорочке с расстегнутым воротом, открывавшим мощную жилистую шею, он казался еще шире и монументальнее, чем обычно.

— Платонов, — негромко, без единой командной нотки позвал Виктор Иванович. — Зайди на пару минут.

Спорить с этим голосом не имело смысла — приказы начальства не обсуждались, особенно когда исходили от человека, в чьих глазах читалось спокойствие океанских глубин. Алексей развернулся на каблуках и вошел в просторный кабинет.

Здесь царил строгий офицерский порядок. Тяжелый дубовый стол с зеленым сукном освещала массивная бронзовая лампа с зеленым полусферическим стеклянным абажуром, отбрасывавшим на стены мягкие изумрудные тени. У стены возвышался несгораемый сейф, заставленный подшивками дел, а в углу на столике стоял медный чайник на электроплитке, от которого поднимался тонкий ароматный дымок.

— Садись, Алексей, — Крид указал тяжелой ладонью на глубокое кожаное кресло напротив стола. — В ногах правды нет, особенно после таких забегов по чердакам.

Платонов опустился в кресло, чувствуя, как натруженная спина с благодарностью принимает мягкость старой кожи. Майор тем временем подошел к приземистому буфету, достал две тонкие фарфоровые чашки с глубокими блюдцами и небольшую жестяную коробку с заморскими яркими этикетками.

Стеклянный заварочный чайник щедро плеснул в чашки смоляной, пахнущий горными травами настой, после чего Крид плеснул туда крутого кипятка, перелил часть напитка в глубокое блюдце с золотой каемкой и подвинул его сыщику. Следом на стол легли щипчики и несколько темных, неправильной формы кусков сахара, отливавших густым карамельным глянцем.

— Бери, не стесняйся, — негромко произнес майор, присаживаясь напротив и беря в руки свое блюдце с такой непринужденной легкостью, словно держал фарфор сотни лет подряд. — Сахар настоящий, тростниковый, с Кубы. Моряки с балтийского конвоя презентовали по старой памяти. Твердый как кремень, сладость тяжелая, зато дух держит долго. Пей вприкуску, так вкуснее.

Алексей осторожно отколол щипцами крошечный осколок, положил его под язык и сделал осторожный глоток обжигающего чая из блюдца. Настой ошпарил нёбо восхитительной терпкостью, смешанной с густым медово-паточным привкусом тростника, мгновенно снимая накопившуюся за день тупую усталость.