МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 121

Но спать не хотелось. Душа требовала другого покоя — того редкого, целительного забвения, которое умели дарить только упругий холст на подрамнике и послушный ворс колонковой кисти.

Платонов стоял посреди комнаты в расстегнутой на две пуговицы полотняной сорочке и старых полосатых брюках.

Перед ним на деревянном мольберте высилась та самая картина, начатая еще в прошлом году и заброшенная в темный угол в пору осенней слякоти. На полотне застыл кремлевский закат над Москвой-рекой. Багряные зубчатые стены, тяжелая гладь воды, золотящаяся чешуя куполов Ивана Великого и темная арка Большого Москворецкого моста.

С точки зрения ремесла работа выходила крепкой, выверенной до последнего штриха — сказались долгие годы художественной школы в той, прошлой жизни. И все-таки полотно оставалось мертвым.

Оно походило на красивую цветную открытку, на снимок туриста, запечатлевшего чужой, пустой город, куда он заглянул на полчаса между пересадками. В картине не чувствовалось биения живого пульса. Москва на ней казалась декорацией, в которой некому было жить, любить и драться за правду.

Алексей выдавил на фанерную палитру немного жженой сиены, густого краплака и цинковых белил. Сладковатый запах скипидара щекотнул ноздри, окончательно смывая из памяти тяжелый пороховой чад кунцевского боя.

Сыщик взял мастихин, соскреб старую засохшую кромку краски вдоль парапета набережной и замер, вглядываясь в речные блики.

Вдруг пришло ясное, простое понимание: он ведь и сам все эти месяцы чувствовал себя таким же чужаком. Беглецом из двадцать первого века, квартирантом в чужом теле, который ходит по старым улицам и с тоской считает дни до чужих исторических дат. Но теперь лед тронулся. После подвала с раненым Кридом, после сожженного доноса на Шестакова, после Вериных слез и Костиного верного плеча этот город перестал быть чужой историей. Он въелся под ногти гарью, пророс в сердце теплотой коммунального чая и стал единственным домом, за который стоило стоять насмерть.

Алексей обмакнул широкую плоскую кисть в смесь охры и киновари.

Сперва он переписал небо. Густые, тревожные закатные всполохи расплылись над Кремлем, словно отсветы далеких пожарищ великой войны, но сквозь эту грозную медь пробивалось чистое, промытое весенней грозой ультрамариновое тепло. Вода в реке ожила, заиграла тяжелыми маслянистыми волнами, в которых дробилось пламя садящегося за горизонт солнца.

А затем Платонов взялся за главное.

На гранитном выступе моста, прямо над речной стремниной, кисть уверенно наметила первый силуэт.

Широкая, монументальная спина в расстегнутом демисезонном пальто, тяжелые плечи и грива седых волос, схваченных вечерним ветром. Крид. Майор стоял, опершись кулаками о чугунное литье перил, словно держал на себе всю тяжесть нависшего над столицей предгрозового неба. В этой фигуре не было показного величия: только бесконечное терпение часового, который за тысячелетия похоронил империи и богов, но остался верен своему бессменному посту на этой набережной. Пара скупых мазков белилами на висках — и на полотне ожила та самая древняя, несокрушимая броня, о которую ломался любой вражеский свинец.

Рядом, чуть отступив к фонарному столбу, проступила вторая фигура.

Капитан Громов. Фигуру Грача Алексей выписал с той озорной, чуть разболтанной солдатской грацией, которую нипочем не вытравить никаким уставам. Фуражка заломлена на затылок, руки глубоко сунуты в карманы форменных синих галифе, плечо лениво привалено к гранитной тумбе. А у самых губ — крошечная, едва заметная точка чистого кадмия: тлеющий огонек вечной цигарки, готовый вот-вот выплюнуть струйку едкого самосада. Живой, бесшабашный фронтовой разведчик, прошедший огонь и воду, для которого весь мир делился просто и ясно: на своих, за кого не жалко лечь костьми, и на фашистскую сволочь, заслуживающую лишь пули в лоб.

Алексей опустил кисть в банку с растворителем, вытер ладони ветошью и перевел дух.

Оставалось самое трудное. То, к чему пальцы прикасались с робостью влюбленного мальчишки.

Третья фигура встала между ними, чуть ближе к зрителю.

Тонкий, девичий стан в приталенном темно-синем пальто. Легкий шерстяной шарф цвета ранней весенней листвы подхвачен ветром, выбившиеся из-под берета темные пряди мягко касаются бледной щеки. Вера не смотрела на кремлевские башни. Она чуть повернула голову в сторону, словно искала глазами кого-то, кто задержался на ступеньках гранитной лестницы, и в повороте ее тонкой шеи сквозила такая щемящая, беззащитная нежность, что у Платонова дрогнула рука.

Тончайшим колонком номер один Алексей положил последний блик — крошечную искорку теплого света на край ее серебряной сережки.

Картина выдохнула.

Она ожила разом, в одну секунду, словно в холодную глину вдохнули горячий воздух. Закат перестал быть декорацией: теперь он горел для них троих. Для бессмертного стража, для верного солдата и для любимой женщины, которые держали этот город вместе с ним. И в этом общем закате не было страха перед надвигающимся грозным пятьдесят третьим годом — была лишь тихая, несокрушимая уверенность людей, знающих цену каждому прожитому мирному дню.

Платонов отступил на два шага назад, оперся бедром о подоконник и закурил папиросу.

Сизый дымок потянулся в форточку, смешиваясь с ароматом цветущей сирени. На сердце стояла непривычная, хрустальная тишина. Картина была закончена. В ней не осталось ничего фальшивого, ничего чужого — холст дышал Москвой, весной и правдой.

Снизу, со двора, хлопнула входная дверь парадного.

На деревянной лестнице послышались торопливые, звонкие шаги — стук знакомых кожаных каблучков, от которого у бывалого сыщика мгновенно и сладко заныло под ложечкой. Половицы в коридоре тихо скрипнули, за тонкой перегородкой на секунду все затихло, а потом в дверь каморки негромко, просительно постучали.

Алексей загасил папиросу в жестяной пепельнице, улыбнулся перемазанными в краске губами и шагнул навстречу.

Дверь отворилась тихо, с едва слышным предупреждающим скрипом латунной защелки, и в комнату вместе с волной свежего майского воздуха скользнула Вера.

Она остановилась на самом пороге, забавно приподняв брови и с любопытством оглядывая каморку, где густой дух льняного масла и скипидара напрочь вытеснил привычный коммунальный запах кипяченого белья. На ней было простое ситцевое платье в мелкий бежевый горошек с короткими рукавами-фонариками, в руках девушка держала небольшую плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем, а щеки ее порозовели от быстрого подъема по лестнице.

— Ну и логово у тебя, старший лейтенант, — с озорным прищуром произнесла она, затворяя за собой створку и опуская корзинку на краешек колченогого табурета. — Тетя Паша на кухне шепотом доложила, что ты заперся с рассвета, чаю не просил и колдуешь над какой-то доской. Я уж грешным делом подумала: не иначе как чертежи новой диверсионной засады чертишь или вещдоки по кунцевскому делу перепрятываешь. А здесь, оказывается, форменная мастерская художника с Большой Дмитровки.

— Какая уж там мастерская, Вера Николаевна, — Алексей улыбнулся, торопливо вытирая перемазанные в сиене пальцы заскорузлой ветошью. — Так, баловство одно в законный выходной. Чтобы руки не отвыкали от мирного ремесла.

— Не скромничай, сыщик, тебе это совершенно не идет, — Вера легко, почти неслышно подошла ближе, заглядывая за край холста.

Она замерла, и легкая ироничная усмешка на ее губах мгновенно растаяла, уступив место искреннему, глубокому изумлению. Девушка медленно перевела дыхание, не отрывая взгляда от полотна, на котором бушевало тяжелое закатное пламя над Москвой-рекой. В свете вечернего солнца багряные зубцы кремлевских стен казались выкованными из раскаленной меди, а вода под мостом дышала тревожной, маслянистой глубиной, отражая гаснущие всполохи неба.

Но смотрела Вера не на башни. Ее взгляд сразу приковало к трем силуэтам на гранитном парапете.