Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 78

Я выдержал и это. Когда наконец заговорили о самой службе, отвечать стало проще.

— Что делать умеешь?

— Верхом езжу, с обозами ходил. С конями управляться могу. Рану промыть, копыто расчистить — это умею. Если что посерьезнее, коневалу покажу.

— А с оружием как?

— Саблей и ножом владею. Из пищали мало стрелял.

Мужчина постучал пальцем по столу.

— А если за человеком пошлют? Сумеешь привезти?

— За каким человеком?

— Ну, за служилым. Сабля у него есть, ехать с тобой по доброй воле он вряд ли захочет.

— Людей дадите?

Подьячий перестал писать. Мужчина немного помолчал.

— Дадим.

— Тогда привезу. Только сразу скажите, нужен ли он живым.

Больше он об этом не спрашивал. Меня отправили ждать во двор, а к вечеру определили помогать при конях и обозе, пока старшие решали, куда поставить новых людей. Никакой особой церемонии не было. Мне показали, где спать, и назвали старшего. Со двора разрешили отлучаться только с его ведома. За государево поручение полагалось браться сразу.

Следующие дни я провел в конюшнях. Принимал лошадей после дороги, помогал менять подковы. Дважды сходил с небольшим обозом. Постепенно разобрался и кое в чем другом. Одного нового служилого долго проверяли из-за брата, оставшегося среди земских людей. Другому дали поместье, откуда прежнего владельца отправили в другой уезд.

О переселении здесь говорили часто. Кто-то ругался, что посреди зимы приходится перевозить жену с детьми, гнать скот. Половину двора с собой забирай, а на новом месте еще обустраивайся. Соседей толком не знаешь, на службу теперь ездить далеко.

На пятый или шестой день во двор торопливо вошел служилый человек и потребовал несколько верховых. Из поместья неподалеку велели привезти Никифора Микулина, чтобы расспросить о письмах и людях, с которыми он водился. С приказом опоздали: Микулин уехал еще утром на хорошем коне. Домашние уверяли, что отправился к родичам. Старший подозревал, что тот попробует добраться до литовского рубежа.

Собираться начали сразу. Один предлагал послать человека к перевозу, другой называл Микулиных родственников, у которых беглец мог укрыться. Старший выбрал шестерых и уже распределял, кому идти большой дорогой, когда я вмешался:

— А на каком коне он уехал?

Служилый повернулся ко мне.

— На гнедом мерине.

— Давно держит?

— Года три, может, больше. Конь хороший, ходкий.

— Кроме него, есть лошади?

— Еще один во дворе остался. Тебе зачем?

Я уже надевал шапку.

— Сначала к Микулину заедем. Посмотрю, какого он дома оставил.

До его двора добрались после полудня. На морозе края колеи уже затвердели. Лошади шли бодро и выдыхали густой пар. Нас ждали: дворовые сразу отворили ворота, из сеней вышел пожилой мужик. Он повторил то, что успели передать в Слободу. Никифор Андреевич уехал утром на гнедом, дороги никому не назвал. Взял саблю и теплый кафтан.

Старший отправился расспрашивать домашних, я велел проводить меня в конюшню. Оставшийся вороной жеребец оказался лучше, чем я ожидал: широкий в груди, с крепкой спиной. Но когда дворовый вывел его на свет, на первых шагах жеребец слегка прихрамывал на правую заднюю.

Я ощупал ногу до скакательного сустава. Утолщение было старым, жара под ладонью не было. В остальном ноги сухие. После нескольких кругов жеребец расходился и почти перестал хромать.

Тут мне впервые стало по-настоящему странно. Старая травма: постоит — бережет ногу, немного походит — двигается свободнее. Для меня как ветеринара ничего удивительного. Только Сухой разбирался в этом задолго до моего появления. Он и в молодости мог по походке определить, какого коня стоит брать в дальнюю дорогу. Терминов моих не знал, а ногу ощупывал там, где и следовало.

Мне это даже понравилось. По крайней мере, прежний хозяин тела кое-что умел и помимо того, о чем я предпочел бы вовсе не вспоминать.

— На вороного хозяин часто садился? — спросил я у дворового.

— По двору ездил, до соседнего села. А далеко ехать — гнедого брал.

— Сколько мерину лет?

— Девятый пошел.

— Когда его в последний раз седлали?

Мужик задумался.

— Позавчера. Вчера отдыхал.

— Кто его перед дорогой кормил?

— Конюх. Сейчас кликну.

Парнишка прибежал из сарая перепуганный. От него я узнал приметы гнедого: на правой задней ноге белая бабка, слева на шее маленький рубец под гривой. Мерин принадлежал Микулину третий год. Под седлом ходил много, выносливее него во дворе коня не было.

Старший вернулся, когда я осматривал копыта вороного.

— Ну что, разобрался?

— На вороном он бы далеко не уехал. Правую заднюю бережет.

— Потому гнедого и взял.

— Гнедого тоже загнать можно. Испугается погони, станет торопить — к вечеру ему другой конь понадобится.

— А если побережет?

— Тогда далеко уйдет. Тут уж от хозяина зависит.

Отвечал Сухой, а я будто слушал его со стороны. Сам я еще помялся бы, сделал оговорку: гнедого ведь пока даже не осмотрел. Ему хватило того, что узнал во дворе. За спиной уже седлались люди, и задерживать их он не собирался. Пока речь шла о лошадях, мне нравилось, как он рассуждает.

Мы выехали. Старший взял пятерых, мне велел держаться в середине и смотреть по сторонам, раз уж вызвался помогать. Следов на дороге хватало. Крестьяне возили дрова, недавно здесь провели небольшой обоз. Дважды нам попадались одиночные верховые. Найти среди всего этого отпечаток нужной подковы никто даже не пытался. Сухой тоже расспрашивал людей.

На первом дворе Микулина не видели. У второго старик припомнил, что утром проезжал человек на гнедом коне. Только борода у него, по словам старика, была черная, а годами он выходил куда старше нашего беглеца. Мы потеряли немного времени и поехали дальше.

К вечеру добрались до большого двора у дороги, где принимали проезжих. Хозяин держал несколько лошадей и торговал овсом. Мужик лет пятидесяти, уже с проседью в бороде, одет в добротный тулуп. Он поклонился старшему и сразу сообщил, что верховых сегодня почти не было. Про Микулина тоже ничего не знает.

Пока они разговаривали, я направился к навесу. Там стояли четыре лошади. Две спокойно жевали сено, третья дремала. Гнедой мерин тяжело дышал, раздувая бока. На правой задней ноге у него была белая бабка. Я приподнял гриву слева и нащупал рубец.

Молча положил ладонь ему на шею. Под густой шерстью кожа еще была теплой, у основания гривы — влажной. Коня привели недавно и перед этим порядком гнали. Сухой узнал его раньше, чем я успел мысленно сверить приметы.

— Этот мерин чей? — спросил я у хозяина.

Тот подошел.

— Мой.

— Давно он у тебя?

— Давно.

Я раздвинул шерсть и показал рубец.

— А шею где распорол?

Хозяин замялся.

— Разве за всем уследишь? Мало ли где зацепился.

— У Микулина мерин с таким же рубцом. И бабка на той же ноге белая.

Старший подошел ближе. Мужик вытер ладонь о полу тулупа и заговорил быстрее. По его словам, конь стоял здесь с утра. Давно остыл, а если шерсть сырая, так и под навесом вспотеть мог.

Я чуть не выругался. Уже собирался спросить, с чего это мерин так дышит после целого дня отдыха. Объяснить, сколько времени после хорошего хода бывает мокро под зимней шерстью. Сухой обошелся проще.

— Пойдем в избу, — сказал он.

— Чего нам там делать?

Вместо ответа я повернулся к одному из наших:

— Возьми веревку.

И вот тут стало скверно. Я сказал это совершенно спокойно, тем же голосом, каким только что спрашивал про рубец. Ни злости, ни удовольствия. Сухой решил, что с хозяином пора поговорить иначе, и даже не счел нужным подумать еще раз.

Мне захотелось его остановить. Напомнить, что пока этот мужик всего лишь врет, а причин для вранья в шестнадцатом веке можно набрать полмешка. Но я уже шел к избе и свернуть не мог.

Внутри сидела женщина с двумя детьми. При нашем появлении она сразу поднялась. Хозяин задержался у двери, посмотрел на жену, потом на мальчика лет десяти. Я уже понимал, что Сухой с этим сделает, хотя очень хотелось ошибиться.