Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

С колена я хорошо видел нижний конец посоха.

При замахе Иван Васильевич отвел его назад почти к моему правому плечу. Я сгреб лежавший на полу край покрова. Елена заметила это и сообразила, сбросила с себя, чтобы мне было удобнее. Я обернул ткань вокруг ладони и подался вперед.

Я не успеваю. Иван Васильевич уже наносил удар царевичу.

Я зажал ткань правой рукой и дернул в сторону.

Правой ногой пришлось сильно упереться в пол. С одного колена остановить взрослого мужчину в полном замахе я все равно не смог бы. Мне требовалось только испортить направление удара. Еще раз. Какой же трудный денек выдался, да, Сухой?

От рывка ткань натянулась. Я перехватил ее ближе к посоху, костяшками на мгновение задел пальцы Ивана Васильевича и потянул. В тот момент я думал только о голове царевича и тяжелом конце посоха.

Иван Иванович успел повернуть лицо.

Из-за моего рывка Иван Васильевич задел его вскользь, от верхней части скулы к виску. Царевич дернулся и отступил на полшага, однако удержался. На коже сразу появился порез, из которого кровь потекла по щеке.

Я сумел второй раз за несколько минут защитить этим покровом второго человека. Впору эту ткань в музей отдать, ведь это уже историческая вещь, легендарная. Всегда, когда я нервничаю, мне в голову приходят глупости. Это был тот самый случай. Я хоть и успел скорректировать удар и отклонить его чуть в сторону, но умудрился потерять сознание и распластался между отцом и сыном.

Иван Иванович выпрямился и приложил ладонь к виску. Несколько секунд разглядывал кровь на пальцах, потом перевел взгляд на жену и отца. Сознания он не терял и, похоже, пока сам пытался понять, насколько сильно его задело.

— Иван… — позвала Елена.

Она поднялась с лавки, придерживая живот, и подошла к мужу. Царевич сразу повернулся к ней, коротко коснулся плеча, словно проверял прежде всего ее состояние, и снова посмотрел на отца.

Он перестал спорить. На лице была растерянность человека, который только что понял что произошло. А Иван Васильевич стоял с опущенным посохом напротив.

Несколько мгновений назад он был в ярости. Теперь смотрел на кровь у виска сына и тяжело дышал. Я сразу узнал выражение его глаз.

В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.

Царевич поднял на него глаза. Он прижимал ладонь к виску, кровь испачкала пальцы и дошла до бороды.

— Довольно тебе, государь?

Иван Васильевич едва не шагнул к сыну. Левая рука снова поднялась, и на секунду казалось, что он сейчас сам посмотрит рану.

Потом царь обвел взглядом комнату.

Возле стены стояли женщины Елены. Мужчина в богатой одежде держался у окна. В дверях оставался караульный, которого я недавно впечатал в косяк. Все были свидетелями случившегося. Те, кто еще не опустил глаза, сделали это сразу, как только царь посмотрел в их сторону.

Иван Васильевич опустил левую руку и выпрямился. Затем снова крепче взял посох. Он еще несколько раз посмотрел на кровь сына, после чего перевел внимание на окружающих.

Иван Иванович тоже замолчал.

Елена подошла, взяла край покрова и осторожно приложила ткань к его виску.

— Дай, — попросила она.

Царевич позволил ей прижать ткань к порезу и продолжал смотреть на отца. Теперь перед Иваном Васильевичем стоял взрослый сын, которого потряс сам факт отцовского удара. Что делать дальше, он явно еще не решил.

Я все это время оставался распластанным. Левая рука болела от предплечья до плеча, правой я оперся об пол.

Я вспомнил, что во время рывка мои костяшки задели пальцы царя. В тот момент это казалось мелочью: еще немного, и посох пришелся бы царевичу в голову. Сейчас моя рука находилась рядом с государевым посохом

Царевич хотел что-то сказать, однако отец остановил его жестом.

Иван Васильевич опустил взгляд на мою правую руку, потом медленно поднял глаза к лицу.

— Пес моей руки коснулся.

Приплыли. Все, Сухой, отбегался. Теперь тебя точно убьют.

Глава 4

Почти сразу после тихих слов Ивана Васильевича в коридоре заторопились люди. У двери сперва остановился один человек, следом подбежали еще несколько. В покои заглянул еще один служилый, увидел кровь на лице царевича и попятился, освобождая дорогу тем, кто имел право входить к государю.

Среди первых вошел Богдан Бельский. Сухой его знал.

Раньше мне попадалось только несколько коротких воспоминаний о нем, поэтому запомнилась скорее манера держаться возле царя. Теперь Богдана Яковлевича можно было рассмотреть. Человек он немолодой, ухоженный, в хорошем кафтане, но без броской роскоши. Борода аккуратно подстрижена. Он вошел быстро, двигался спокойно и несуетливо. Сначала посмотрел на окровавленный висок царевича, затем на посох в руке государя. После этого перевел глаза на Елену и меня, а уже потом оглядел остальных.

Такого осмотра ему хватило, чтобы понять: случилось что-то скверное.

— Сухого взять.

Двое служилых подошли с разных сторон.

По привычке Сухого я уже начал освобождать правую руку. Вовремя спохватился. Прежний хозяин тела умел хорошо отбиваться, только сейчас даже удачный бросок сделал бы все еще хуже. Я уже ослушался Бельского и коснулся царской руки. Если вдобавок побью государевых людей, объяснять свои добрые намерения будет невозможно.

Я расслабил плечи и позволил себя схватить.

Меня подняли с колена, развернули и прижали грудью к полу. Один служилый держал за ворот, второй завел руки назад. Когда поврежденное предплечье потянули вверх, боль прострелила до плеча.

— Левую ниже, — выговорил я. — Там ушиб.

Служилый уже собирался дернуть сильнее.

— Свяжи так, чтоб держать мог, — распорядился Бельский. — Ломать мне его пока незачем.

Он сказал это вроде спокойно, поврежденный Сухой ему сейчас был ни к чему.

Мне стянули запястья ремнем и оставили лежать на животе. Перед лицом оказались доски пола и сапоги людей, которые еще оставались в покоях. Бельский прошел ближе к двери.

— Кто здесь был до того, как поднялся крик?

После короткой заминки одна из женщин Елены назвала себя и еще двух. Потом ответил второй караульный. Последним отозвался мужчина у окна.

— Кто вошел после?

На этот вопрос уже быстрее отвечали. Что интересно, царь-то молчал, следил за тем, что происходит.

Богдан Яковлевич уточнял, откуда каждый пришел и что успел застать. Ко мне он почти не обращался. Двух служилых, державших меня на полу, ему вполне хватало. Сейчас Бельского больше интересовали свидетели.

Причина была понятна. Государь сорвался при посторонних на беременную жену сына. Потом посох задел самого царевича. Сухой дважды вмешался, причем поставил его у двери именно Бельский. Богдану Яковлевичу надо было знать, сколько людей все это видели.

— Богдан Яковлевич, — произнес Иван Иванович справа.

Говорил он медленно. Бельский повернулся к нему.