Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 68

Когда он подошел, я как раз пытался понять, зачем вообще сюда полез.

— Ну? — спросил Евфимий. — Нашел свой мешок?

— Его уже унесли. Один я за ним по всему монастырю бегаю.

Игумен посмотрел на меня, потом на амбарного.

— Чего он говорит?

— Да ничего, отче. Овес ему нужен.

— Вот овсом и займись, Сухой.

Наверное, это справедливый совет.

Я объяснил, что хочу отмечать у Лариона только заметные перемены: другой овес или смену сена. Отдельно — если корм окажется сырее нормы. Если после этого несколько животных вместе будут хуже есть или работать, будет за что зацепиться.

Евфимий сразу спросил:

— Еще писца тебе дать?

Я покосился не недовольное лицо.

— Хватит коротких отметок в том, что уже ведут.

Это ему понравилось, мы договорились попробовать на малом, и я наконец выбрался из амбарной пыли на улицу.

До обеда оставалось время. Я пошел к внешнему конскому двору посмотреть рыжую кобылу Елены Ивановны.

У ограды стояла Аксинья с одной из женщин Елены. Та уже расспрашивала конюха, как кобыла ела ночью. Аксинья держалась немного в стороне, но ко мне сразу подошла.

— Елена Ивановна просит посмотреть ее кобылу.

Вот так, Арс. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела»…

Конюх вывел кобылу. Она охотно пошла за ним и сама потянулась к сену, дышала нормально. Я расспросил про воду и навоз, провел ладонью по животу. Я сообщил, что оклемалась кобыла, все хорошо.

Женщина поспешила обратно с ответом. Аксинья осталась.

Я посмотрел вслед ее спутнице, потом на саму Аксинью. Так и хотелось спросить, чего она тогда сама пришла. Только сейчас с этим вопросом я бы полез совсем некстати, поэтому занялся поводом.

Рядом, за невысокой оградой, молодой жеребец опустил морду к земле, где минутой раньше прошла рыжая. Долго обнюхивал примятую солому. Затем вытянул шею и задрал верхнюю губу почти к ноздрям, обнажив передние зубы. Смотрел он при этом серьезнейшим образом.

Аксинья отшатнулась.

— Он чего?

Я посмотрел на жеребца и засмеялся.

— Запах разбирает.

— Зубами?

— Так удобнее.

Жеребец держал верхнюю губу задранной и сосредоточенно втягивал воздух. Вид у него получился такой забавный. Морда была похожа на физиономию человека, которому сообщили большую тайну, а он пока не знает верить или нет.

Аксинья сперва смотрела настороженно. Потом поняла, что жеребец и не думает кидаться, и тоже рассмеялась.

— Посмотри на него. Точно довольный.

— Кобыла прошла. Он выясняет, что за кобыла и стоит ли дальше интересоваться. Видать недавно тут.

— По запаху?

— По нему.

Она снова посмотрела на морду жеребца.

— И много выяснит?

— Больше, чем мы с тобой.

— Тогда спроси у него, чего Елена Ивановна вторую ночь плохо спит. Может, тоже по запаху узнает.

— Тут он слабоват будет.

— А говорил — больше нашего.

— Я коневал. Мне положено свою скотину хвалить.

Она прыснула.

Мы вместе рассмеялись. Грубоватая шутка, но зашла девушке. Я даже оглянулся на конюхов: непривычно было смеяться так громко. Последние недели все больше шептался, да спорил. С Бельским тоже веселья было мало, а в остальное время я ждал, кому еще придет в голову устроить мне неприятности.

Жеребец опустил губу и снова принялся нюхать след кобылы. Аксинья подождала немного.

— Все? — спросила она.

— Похоже.

Он еще раз поднял голову и задрал губу.

Конюх оглянулся на нас, потом на жеребца и усмехнулся, хотя наверняка видел такое сотни раз.

Я ненадолго задержал взгляд на Аксинье. При смехе она чуть щурилась и придерживала рукой платок возле шеи.

До сих пор я чаще видел ее озабоченной. То хлопотала возле Елены Ивановны, то собирала вещи в дорогу. Даже рукавицы она сунула мне с таким видом, словно выполняла очередную обязанность.

А сейчас мы оба просто стояли у ограды.

Я вдруг подумал, а в случае чего, есть ли у меня уголок в этом мире. Помнится в слободе был, откуда-то же достали мой наряд, когда собирали в путь. Я смутно припоминал, что да, был такой, небольшая избушка. Я понял как работает моя память — пока не вспоминаешь как попал в этот мир — все отлично, голова не трещит, но стоит об этом подумать — пиши пропало. Из «воспоминаний» Сухого, я знаю что он-я относился дворцовым ремесленникам, которые селились в особых царских слободах, так называемых «белых» землях. Они освободились от общего служебного тягла-налогов, взамен на обязательную службу царю. Сухому полагался земельный участок под «дворовым местом», где за свой счет он поставил избу. Эта изба и постройки двора была его личным имуществом, которое могло передаваться по наследству. Надо что ли навестить это место что ли.

Жеребец постоял еще немного и сунул морду в сено.

— Ну вот, — сказала Аксинья. — Отулыбался.

— Видимо, все выяснил.

— Повезло ему.

За ней пришла та же женщина.

— Аксинья, госпожа зовет.

— Иду.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась на жеребца. Тот уже жевал и никакого представления больше устраивать не собирался.

— Коли еще улыбаться начнет, скажешь.

— Обязательно пошлю человека за тобой через весь двор.

— Сам придешь.

Она сказала это и ушла. И как это понимать? Приглашение на свидание?

Я еще несколько секунд стоял возле ограды, потом вспомнил, что утром собирался разбираться с овсом.

Возле амбара Ларион сразу спросил:

— Ну что там с выдачей?

Я переспросил:

— С какой?

Он посмотрел на меня прищурившись.

Пришлось возвращаться мыслями к зерну.

Выяснилось, что в сельской записи значилось одно количество, в монастырской — чуть меньше. Писец уже собрался посылать за человеком, который принимал зерно, когда старый возчик вспомнил, что на дороге у одной подводы сломалась ось. Зерно с нее привезли только на следующий день. Писец отыскал запись под другой датой, и мы сверили счет.

Все было на месте.

Возчик, который явно боялся отвечать за пропавший овес, сразу ожил и принялся объяснять, как именно треснула ось. Я выслушал начало — дальше уже было понятно. Пропавший корм могли украсть или сожрать мыши. Но тут его просто везли по русской дороге. Ничего не изменится в будущем. Дороги…

Я собирался уходить, когда возле книги остановился Иван Иванович.

— Богдан Яковлевич сказал, ты теперь у монахов зерно считаешь.

— С конями управился. Решил еще амбарным людям надоесть.

Он усмехнулся и посмотрел на раскрытую книгу.

— Нашел что?

— Одну сломанную ось. Весь овес на месте.

Я снова объяснил, зачем вообще полез в записи.

Иван пробежал глазами строчки.

— Здесь написано, сколько выдали.

— Ларион еще знает, сколько дошло до конюшни.

— А ты — что после этого стало с конем.

— Примерно так.

Он еще немного посмотрел в книгу.

— Выходит, одной записи мало.

— Для коневала — точно.

Иван не стал продолжать разговор. Его позвали люди из свиты, и он ушел вместе с ними.

Я тоже выбрался наружу. После амбарной пыли и писцовых книг хотелось заняться чем-нибудь понятнее, желательно с четырьмя ногами.

На внешнем дворе как раз усердно приводили в порядок светло-серого мерина из царевичевой свиты. Видимо, кому-то из старших понадобилось осмотреть лошадей перед дальней дорогой. Трое конюхов довольно долго трудились над одним несчастным животным.

После последних поездок серый был весь в засохшей грязи. Конюхи разбили щетками корку на боках и брюхе, протерли ноги влажной ветошью. Самые въевшиеся места слегка промыли теплой водой и сразу растерли досуха. Один парень разбирал хвост, второй вычесывал шерсть на крупе. Еще один с мрачным упорством оттирал светлое пятно возле скакательного сустава.

Я прислонился к столбу навеса.

— Кого сватать собрались?

Старший конюх даже головы не поднял.

— Государев человек смотреть будет. А этот за три дня превратился в болотную свинью.