Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 61

Евфимий помолчал.

— Разумно. Допустим.

Я нашел еще две записи о молодняке.

— Здесь два жеребенка пали с разницей меньше месяца. Если знать матерей, возраст и где их держали, можно увидеть, повторяется ли что-нибудь. Может, кормили одинаково плохо. Может, в одном месте сырость. Может, просто совпало.

Монах за столом недовольно проговорил:

— Так на каждого коня еще полкниги писать придется.

— Вот этого как раз не надо. Иначе через месяц все возненавидят и книги, и меня. Достаточно нескольких вещей при хвори: где стоял, что ел, когда началось, чем кончилось.

Евфимий спросил:

— А кто это все помнить будет?

— Тот, кто при конях. Терех, старшие конюхи, молодые. Писцу можно передавать уже готовое.

— Люди и так делом заняты.

— Тогда начать с малого.

Я указал на одну из конюшен, записанную в книге.

— Возьми одну. Если там случится хворь, записывать чуть подробнее. Через месяц посмотрим, пригодилось ли хоть раз.

Евфимий сел напротив.

— Допустим, у троих коней спины сбило. Что тебе с твоих записей?

— Если всех седлал один человек, посмотрим его работу. Если у всех одно седло ходило, смотрим седло. Если после одного перехода у половины двора спины целы, а у другой половины сбиты, ищем разницу.

Он провел пальцем по строкам книги.

— А при падеже?

— Можно считать, сколько в коня уже вложили. Корм, работа, лечение. Дорогой жеребец, которого растили три года, и старый мерин — обе потери, только разные.

Евфимий усмехнулся.

— И до серебра добрался.

— А как же без него.

Кажется, он всерьез заинтересовался.

Спросил, что именно я хочу отмечать, кто будет передавать сведения, сколько времени это займет. Я специально воздержался от красивых обещаний. Никакой новой науки я ему не давал. Хотел всего лишь, чтобы можно было открыть старую запись и понять проблему.

Евфимий велел позвать Тереха.

Старый коновал пришел недовольный, потому что его оторвали от дела. Выслушал меня, потом посмотрел на игумена.

— Писать сам не стану.

— Ты и не будешь, — ответил Евфимий. — Говорить будешь.

— Кому?

— Молодого одного возьмешь. Который грамоте обучен.

Терех покосился на меня.

— Сухой все это придумал?

— Я только попросил добавить пару строк.

Он покачал головой и вздохнул. Я усмехнулся.

Евфимий решил начать с молодняка и одной конюшни. Терех должен был сообщать о хворях, смене корма, падеже и жереблении. Писец заносил это рядом с обычными расходами. Через несколько недель Евфимий собирался сам посмотреть, есть ли от новых пометок толк.

Когда мы вышли, Терех еще ворчал.

— Коня проще вылечить, чем книгу накормить.

— Книга же овса не просит.

— Погоди. Писец попросит.

Мы разошлись у двора.

Серый сидел возле моей двери. Увидев меня, поднялся и побежал навстречу почти без хромоты.

— Серый, ко мне.

Я погладил его по голове и только потом открыл дверь.

Глава 24

Через четыре дня приехал Богдан Яковлевич.

Я в это время был возле монастырской конюшни. Микита держал молодого мерина, а кузнечный подмастерье снимал с копыта старую подкову. Двое парней смотрели, как он ставит клещи и как придерживает ногу. Серый вертелся рядом, пока я не отправил его к стене. Щенок уселся на солому, сперва следил за нами, потом нашел ветку и занялся ею.

У ворот засуетились монастырские слуги: во двор въехало с десяток всадников. Богдан Яковлевич ехал первым. Пока слуги бежали принимать коней, я выпрямился.

Раз он явился сам, из Слободы наверняка что-то серьезное. А с учетом того, что пленный заговорщик так и не заговорил, то он явно вовремя. Интересно и то, что Иван Иванович уже несколько дней держал меня при своих конях. Караульные привыкли пропускать по его слову, Евфимий разрешил работать с записями.

Бельский спешился и отдал повод человеку из свиты. Он повернулся ко мне.

Я подошел и поклонился.

— Богдан Яковлевич.

— Вижу, при деле.

Он оглядел молодых конюхов и кузнечного подмастерья, затем задержал взгляд на Сером возле стены. По лицу ничего понять не удалось.

О он велел отвести туда, где можно говорить без лишних ушей.

Небольшую комнату дали при гостевых покоях. Бельский вошел первым, дождался, пока за нами закроют дверь, и достал из-за пазухи грамоту с печатью.

— Мне? — спросил я удивленно рассматривая красивый свернутый лист.

— Про тебя.

У меня аж сердце забилось быстрее.

Богдан Яковлевич положил грамоту на стол.

— Иван Иванович просил государя оставить тебя при своих конях. Заодно написал, что от тебя здесь польза есть. Евфимий тоже передал через людей, что ты в хозяйство лезешь с умом, дело знаешь.

Я невольно улыбнулся.

— Хоть что-то обо мне хорошее…

Бельский посмотрел искоса.

— Сначала прочитай.

Я развернул грамоту. Приказной почерк я все еще разбирал с трудом: буквы тесные, слова знакомые, а смысл некоторых оборотов доходил только со второго раза. Богдан Яковлевич подождал немного, потом забрал лист.

— Слушай.

Он прочитал медленно и без выражения. Арсения Сухого государь велел держать крепко и самовольно никуда не отпускать. При конском деле употреблять, где будет надобность. Те способы, которые окажутся полезны для государевых коней, велено перенимать и другим показывать. Молодых людей при конюшнях учить уходу за хворыми конями. Они должны уметь замечать хромоту и исполнять то, чему Сухой их научит.

На слове «полезны» я даже отвлекся. Государь признал, что моя работа чего-то стоит.

После поруба и подозрений, после всей грязи вокруг отравления царевича одно это уже не мало. Иван Васильевич мог считать меня странным или опасным. Мог подозревать, что я слишком много знаю, только пользу все-таки признал. Лестно, однако.

Бельский продолжал:

— «А как конское дело при нем устроят и люди тому делу навыкнут, Арсения Сухого прислать к Государю в Слободу под крепким береженьем, одного дорогою не оставлять».

Я поднял голову.

— Не понял.

Он повторил последнюю часть. Я внимательно слушал каждое слово.

— То есть людей велено учить всему, что пригодится?

— Да.

— Потом меня вернуть?

— Да.

— Под охраной?

— Это государь особо написал.

Я взял грамоту и перечитал нужные строки сам. Именно так и было написано.

Последнее время я рассчитывал беречь себя, Сухой должен был стать таким человеком, которого жалко потерять. Пусть подозревают, пусть держат караульного, лишь бы каждый раз, прежде чем кто-то велел меня убрать, Государь задумывался: кто тогда будет делать мою работу?

Иван Васильевич предусмотрел и это. Если один человек могёт что-то нужное, надо выучить еще пятерых.

Я положил грамоту обратно на стол.

— Знает Государь, как хозяйство вести.

— Ты только сейчас заметил?

— Раньше его хозяйственное чутье моей головы не касалось.

Бельский сел напротив.

— Не выдумывай. В грамоте ни суда, ни казни нет.

— Я вижу.

— Тогда чего лицо такое?

Я посмотрел на него.

— Мне велели выучить людей, которые справятся без меня. Будто избавиться хотят.

Бельский не усмехнулся.

— Так государь и рассуждает. Не должна государева служба на одном человеке держаться.

Да уж, с этим трудно спорить.

— Иван Иванович что сказал?

— Хотел оставить тебя при себе. Государь дозволил пока пользоваться твоим умением здесь. Дальше велено вернуть.

— А зачем вернуть?

— В грамоте не написано.

Что-то мутное. Явно Грозный что-то задумал. Зачем вообще обо мне целый указ написал?

— Может, государь еще дело тебе найдет или спрашивать станет. Захочет — при себе оставит. Откуда мне знать, что у него на уме?

Иван Васильевич уже однажды хотел понять, что за человек перед ним. Потом я вмешался в историю с его сыном и спас царевича от лекарств. Следом попал в еще одну ловушку вокруг Елены. Каждый раз Сухой оказывался не там.