Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 47

В прошлом, если кастрацию мог провести коллега, я никогда особенно не рвался отбирать у него эту честь. Вовсе не из страха крови. Я спокойно вскрывал абсцессы, принимал тяжелые роды и доставал из животных вещи.

Тут дело было другое. Стоило посмотреть на пациента и подумать, что именно сейчас с ним собираются сделать, как внутри появлялось совершенно нелепое мужское сочувствие. Врач говорил: «Обычная операция». Мужчина отвечал: «Сам ложись».

Жеребец посмотрел на меня совершенно выразительными глазами.

— Я тебя понимаю, дружище, — пробормотал я.

Терех услышал.

— Чего?

— Говорю, конь хороший.

— Хороший, ага. А мерин будет еще лучше.

Старик произнес это с таким спокойствием, что я решил дальше молча сочувствовать.

Терех вновь прошелся вдоль жеребца и велел помощнику поправить положение ноги. Никакой торопливости.

Да уж… Передо мной старый коновал вместе с тремя помощниками только что буквально валил коня. Насколько одно происходило от другого, я судить не брался: этимолог из меня примерно такой же, как из Тереха специалист по антибиотикам. Однако после увиденного название профессии приобрело наглядный смысл.

Я столько времени слышал его как уничижительное: коновал — плохой врач, грубиян, человек с сомнительными навыками. А здесь это был мастер, причем мастер хороший.

Терех посмотрел на меня и, видимо, решил, что государев специалист уже достаточно насмотрелся.

— Ну что, Сухой? А у вас в Слободе так валят?

— У нас проще.

— Слабее кони?

— Хитрее люди. Коня лучше успокаивают, чтобы он сам хотел валится.

Терех задумался.

— Зельем?

— Вроде того.

— Это хорошо. Только коли зелья нет, все равно валить придется.

Тут он был прав.

Я подошел на пару шагов ближе, когда Терех разрешил. Жеребец лежал, люди заняли свои места, никакой суеты вокруг уже не было. Старик проверил путы в последний раз и попросил помощника принести приготовленное полотно.

Терех развернул на куске холста свои инструменты и сразу обозначил мое место в сегодняшней работе.

— Игумен велел тебе показать, как у нас делают. Смотри. Если беду увидишь — скажи.

Меня такой порядок вполне устраивал.

Инструментов оказалось немного, хорошо заточенный нож, еще один про запас, деревянные лещетки, небольшой молоток, веревка и полотно. Лещетки я взял только посмотреть. Две гладкие деревянные половины, которые стягивали вместе, чтобы пережимать семенной канатик.

— Сам делал? — спросил я.

— Эти отец еще выстругал. Я только подправлял. Другие есть, потоньше.

Видимо, некоторые элементы профессии передавалась вместе с инструментом.

Я посмотрел на приготовленное ведро. Вода стояла холодная, на поверхности плавал клочок соломы.

— Терех, горячей воды можно достать?

Он сразу понял, к чему я веду, и недовольно покосился.

— Опять государевы порядки?

— Мои. Руки вымыть, нож обдать, холст свежий взять.

— Я полжизни режу без этого.

— Вот. А чтобы вторую половину тоже дорезал, стоит прислушаться.

Терех фыркнул, правда спорить не стал. Велел Федоту принести котелок из поварни. На этом вся моя санитарная реформа и закончилась: никакого смысла рассказывать про бактерии человеку, для которого доказательством служили собственные глаза.

Горячую воду принесли. Терех вымыл руки, промыл инструмент и взял свежий холст. Ворчал он при этом с таким видом, будто я заставил его перестроить половину монастыря.

— Еще скажешь, бороду обрить.

Микита у головы кашлянул, пряча улыбку. Терех посмотрел сначала на него, потом на меня.

Терех начал работу без лишних разговоров. Я не следил за каждым движением ножа; нужды в этом не было. Гораздо интереснее оказалось наблюдать за самим мастером. Перед разрезом он еще раз проверил, как закреплена нога, затем нащупал нужное место пальцами и только после этого взялся за инструмент. Помощники знали, когда подать лещетки, когда придержать, когда отойти. Никто не пытался торопить старика.

Знал Терех много.

Там, где я мысленно видел сосуды, ткани и риск кровопотери, он говорил: «Возьмешь выше — конь дольше мучиться будет», «зажмешь плохо — кровь не уймешь», «поторопишься — потом сам к хозяину поедешь объясняться».

Я сразу заметил кровь. Ее было больше, чем мне нравилось.

— Терех.

— Вижу.

Он даже головы не поднял. Проверил положение лещеток, подождал немного и снова посмотрел.

Я подошел на шаг ближе, остановился там, где не мешал.

— У тебя так часто бывает?

— Бывает. Здесь иной раз сильнее идет. Потому дальше сразу не лезу.

И снова никакой лекции по анатомии ему не требовалось. Старик просто знал: если кровь идет вот так, надо ждать; если начинает слабеть — все идет как следует; если продолжает лить, придется разбираться.

Несколько минут никто не шутил. Терех следил за пережатым местом, я — за кровью и состоянием самого жеребца. Дыхание оставалось ровным для лежащего связанного животного, слизистые выглядели нормально. Микита разговаривал с конем тихим голосом и гладил его между глазами.

Потом Терех сказал:

— Теперь можно.

Я ничего не разрешал и не запрещал. Он сам принял решение, а я с ним согласился.

Я стоял у головы, куда безопаснее было смотреть моему мужскому самолюбию, и время от времени проверял самого коня. Терех один раз попросил меня посмотреть, устраивает ли меня кровь. Я подошел, убедился, что ничего тревожного уже нет, и вернулся обратно.

— Странный ты коновал, — заметил старик.

Работу он закончил быстро.

Терех распускал путы в том же порядке, в каком накладывал, и никому не позволял торопиться. Жеребец пробовал подобрать ноги под себя.

Глава 19

Ноябрь 1581 года

Иосифо-Волоцкая обитель

Дождь зарядил надолго. В хозяйственном дворе все еще работали, государевых лошадей кормили до монастырских, меняли подстилку, сушили сбрую, проверяли привязи. Потом люди один за другим расходились под крыши. Остались сторожа, несколько конюхов да те, кому выпало ночное дежурство.

Федька как раз надеялся, что его сегодня пронесет.

Терех быстро разрушил его надежду. Подозвал его к двери конюшни, сунул небольшой фонарь и велел перед сном сходить к гнедому, которого холостили.

— Посмотри, ест ли. Воду пил — тоже глянь. Кровь опять сильно пойдет либо на ноги подняться не сможет — беги за мной. А уши прижимает — близко к морде не суйся. После всего этого он кусачий будет.

Последнее объяснять Федьке не надо было. Он видел, как этот самый жеребец еще до этого едва не прихватил Федота за плечо. Федька был уверен, что причин для доброго отношения к людям у коня стало еще меньше.

Мальчишка спрятал фонарь под полой кафтана и побежал через двор. Пока добрался до первого сарая, вода просочилась за ворот и потекла между лопаток. Он выругался про себя, переступил глубокую колею и назад решил возвращаться другой дорогой, под навесами. Терех мог сколько угодно говорить, что хороший конюх сырости не боится; сам старик почему-то спал в сухой клети.

Впрочем, долго злиться на него Федька не умел. Сегодня Терех впервые позволил ему почти весь день держаться рядом, пока работали с государевым коневалом. Сам Арсений Сухой стоял тут же, смотрел, спрашивал, иногда говорил что-то, после чего Терех ворчал, а опосля все-таки делал по-суховски.

Федька до сих пор не решил, что больше всего ему нравится в Сухом.

Он знал Арсения только по рассказам. Государевы конюшенные поведали этих рассказов столько, что мальчишка не знал чему верить. Говорили, Сухой служил еще при прежних опричных и Богдан Бельский держал его для таких дел, о которых лишний раз не спрашивают. Один возница уверял, что Арсений как-то привел троих связанных изменников один, хотя посылали с ним еще двух людей. Куда делись двое, возница не знал, зато говорил шепотом, пугая Федьку.