Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 42

— Сухой, постой.

Я обернулся. Иван Иванович шел вместе с Еленой. За последние дни царевич заметно окреп: на остановках ходил сколько хотел. Значительную часть перехода держался верхом и пересаживался только в самые долгие часы. Елену на разбитой дороге поддерживал под локоть. Под зимней одеждой живот пока почти не выступал.

Я поклонился и отступил от кобылы.

— Как идут? — спросил царевич, глядя на упряжь.

— Хорошо. У правой хомут тесноват, сейчас поправили.

Иван Иванович посмотрел на лошадей, потом на жену.

— Отец правильно сделал, что дал нам коневала.

Елена улыбнулась и задержалась напротив меня.

— Я тебя поблагодарить не успела. Все хотела сама сказать.

Я растерялся. Передо мной стояла женщина, которую несколько дней назад я закрыл от царского посоха. Рядом был ее муж, которого тоже защитил собой. Сказать можно было многое, только все казалось лишним.

— Хорошо, что все обошлось.

— Для тебя тогда тоже могло плохо кончиться.

— Могло.

— И ты все-таки встал.

У меня не было времени обмозговать свои поступки. Я так считал правильным.

— Думать было некогда.

Елена больше расспрашивать не стала. Иван Иванович усмехнулся.

— У постели он тоже долго не рассуждал. Снадобья запретил, потом еще и лекарей припугнул.

— Они слишком торопились лечить, — сказал я пожимая плечами, вспоминая предложение о «кровопускании».

Царевич рассмеялся во весь голос.

Елена улыбнулась мужу. Спереди людей уже звали к повозкам, и царевич пошел первым. Она задержалась еще на несколько секунд.

— Спасибо тебе, Арсений.

На этот раз я просто поклонился.

К ночлегу добрались засветло. Для царевича приготовили большой двор с двумя сараями и хлевом; у забора были навесы. Часть сопровождения разместили у соседей. Зюзин сразу занялся стражей. У ворот поставил людей посменно, отдельно закрыл проход к жилью Ивана Ивановича и Елены, велел держать свободным выезд, проверил проход между сараями. Конюшенных разместили ближе к лошадям, чтобы ночью не бегать через весь двор.

Мне досталась клеть вместе с Савелием и двумя конюхами. Мой дорожный мешок лежал на лавке. Я даже не подумал, кто принес его с телеги. В дороге вещи постоянно перекладывали: утром грузили, вечером разносили по дворам. На следующий день опять тащили к возам. Нож я держал при себе, остальное богатство Сухого состояло из одежды да нескольких мелочей.

До темноты я занимался лошадьми. Одна после подъема долго тяжело дышала, поэтому зерно ей пока отложили и дали понемногу сена. Другой пришлось очистить венчик от засохшей грязи. Потом я наконец получил горячую кашу и посидел с конюхами у стены. До клети добрался уже после еды.

Савелий устраивался у дальней стены. Один из конюхов уже снял сапоги и развешивал мокрые портянки. Я вспомнил про свои: на последнем спуске пришлось слезать возле застрявшей телеги, и ноги успели промокнуть.

Сухая пара лежала в мешке, завернутая в запасную рубаху. Я потянул ткань на себя, и пальцы уперлись во что-то твердое.

Сначала подумал, что туда попала пряжка или мелочь из сбруи. Развернул рубаху — внутри лежало золото.

Я сел на лавку и поднес находку ближе к лучине.

На ладони лежала запона с темно-красным камнем и мелким жемчугом по краю. С обратной стороны были крепления для одежды. Сегодня днем Елена Ивановна застегивала ею верхнюю одежду в нескольких шагах от меня.

Я завернул запону обратно и оглянулся. Савелий стоял ко мне спиной и вытряхивал солому из овчины. Второй конюх уже улегся, третий возился с поясом. За дверью дежурил стражник.

Мешок весь день возили на телеге вместе с вещами конюшенных. На остановках его никто специально не охранял. Вечером кто-то принес его сюда. Найти человека, который успел засунуть запону внутрь свернутой рубахи, теперь можно было разве что чудом.

Я снова взял украшение. Что это? Подарок Елены? Или чье-то намерение подставить меня? Что делать? Выкинуть его во дворе? Утром найдут, к тому же кто-нибудь вполне мог запомнить, как я выходил из клети. Отнести сейчас Елене? Попробуй объясни страже, зачем коновал среди ночи явился к ее покоям с украденным золотом. Первому попавшемуся человеку Бельского такую находку тоже не отдашь.

А в мешке оставлять нельзя.

Если вещь просто украли, вор выбрал удивительное место для хранения. Если ее положили сюда специально, рано или поздно кто-то должен был предложить поискать именно здесь.

К двери подошли новые стражники. Один негромко назвал другого по имени, затем люди поменялись местами.

Я так и сидел на лавке, держа запону Елены Ивановны в ладони.

А я только начал успокаиваться, входить в местную жизнь, наслаждаться работой…

Глава 17

Ночь я провел скверно. Золотая запона лежала под рубахой, завернутая в кусок полотна, и при каждом шуме за дверью я просыпался с одной мыслью: пришли. За ночь несколько раз менялась стража, кто-то проходил через двор, один раз возились у соседнего сарая. В клеть никто так и не вошел.

К рассвету вариантов осталось немного. Пойти с находкой к Зюзину я не мог, тот не будет вникать, быстро назначит виновного и все. Выбросить золото во дворе еще хуже: найдут возле нашего ночлега, а там доказывай, что не верблюд. Хранить дальше тоже нельзя. Значит, запоне надо вернуться к хозяйке и желательно без свидетелей.

Я точно помнил ее на Елене. Красный камень у горла, мелкий жемчуг по краю; такие вещи мой глаз замечал хотя бы потому, что среди имущества Сухого ничего похожего по цене отродясь не водилось. Следовательно, украшение сняли уже вечером. После этого кто-то добрался до моего дорожного мешка, развернул одежду и спрятал запону.

Кто именно, я пока даже гадать не буду, сначала факты, потом версии. Если жеребец вдруг начинает хромать, нормальный человек смотрит ногу, а не придумывает ему болезнь. С людьми хотелось поступать так же, хотя они сильно усложняли работу.

Во дворе начали собираться еще до рассвета. Конюхи выводили лошадей из сараев, возницы подгоняли телеги ближе к воротам, кухонные люди раздавали хлеб тем, кто успевал поесть. Из дома, где ночевала Елена Ивановна, женщины выносили вещи.

Меня такая суматоха устраивала. Пару, предназначенную для повозки Елены, вывели одной из первых, и я пошел к ней совершенно законно. После ночевки осмотрел ноги, провел ладонью по плечам, проверил, как лошади шагают. На правой кобыле подкладка под хомутом сбилась к краю. Возница снял хомут, поправил ее и снова запряг.

Пока занимались лошадьми, я краем глаза следил за погрузкой. Два сундука вынесли закрытыми. Рядом с повозкой поставили широкий дорожный короб, куда женщины складывали то, что могло понадобиться в пути: теплую накидку, платки, рукавицы, пару небольших свертков. Его пока оставили открытым, потому что из дома продолжали что-то приносить.

Туда я и собирался вернуть запону. Лезть в запертый сундук было бы безумием, а среди одежды золотая застежка могла смотреться гармонично. В дороге такое случалось постоянно: вещи снимали в одной повозке, ночью уносили в дом, утром собирали заново.

Аксинья находилась возле короба почти все время. Она проверяла, что уже вынесли, отправила одну женщину обратно в дом, велела другой отнести узел к соседнему возу. Я занимался кобылами и ждал, стараясь лишний раз в ее сторону даже не смотреть.

Удобная возможность сама появилась. Аксинью позвали к повозке Елены, одна служанка ушла в дом, вторая понесла сверток. Возница в это время полез под передок проверять крепление упряжи. Возле открытого короба на несколько мгновений никого не осталось.

Я снял с седла ремень и пошел вдоль телеги, держа запону в ладони под полотном. Возле короба нагнулся, переложил край меховой накидки и сунул маленький сверток между ней и сложенной одеждой. Полотно тут же забрал обратно.