Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 31

В одной из служебных палат певчие разбирали распев. Старший выслушал общий кусок и остановил их. Одному велел повторить строку, затем вместе с ним запели остальные.

Я невольно сбавил шаг.

Пели хорошо, даже слишком хорошо для людей, которые просто собрались перед службой вспомнить распев. Певчие держали голоса так красиво и вступали вовремя. Старший сразу определял, кто сбился. За открытой дверью лежали книги. Вместо нот на листы нанесли какие-то смутно знакомые знаки.

Федька проследил за моим взглядом.

— Государевы певчие. Перед обедней сходятся.

Он сказал это так, как сказал бы про кузнецов у горна.

Я спросил, все ли они живут здесь. Федька знал немного. Часть певчих состояла при государевом дворе, старшие учили молодых. Чаще других поминали попа Федора Крестьянина. При его имени Савелий добавил, что тот в распевах велик мастер. Больше объяснять никто не стал, да и мне хватило пояснений.

Старший снова остановил певчих и показал одному из молодых место в книге. Тот спел строку один, затем ее повторили все. Теперь старший позволил им петь дальше.

При Иване Грозном я ожидал палачей и стрельцов. Даже иностранный авантюрист удивил бы меня меньше профессиональных певцов, которые часами разбирают церковную музыку.

— Государь их сам слушает? — спросил я.

Федька даже удивился вопросу. Оказалось, Иван Васильевич любит пение и понимает в нем достаточно, чтобы поправлять певчих. Савелий подтвердил это с такой простотой, что сомневаться не приходилось. Для них царское умение петь было е обычным.

За эти дни Иван Васильевич успел показать себя с самых разных сторон. Он мог сорваться на сына, а потом часами сидеть возле его постели. Мог остыть и не срубить головушку тому, кто против его воли пошел — что вообще нонсенс. Теперь выяснилось, что и церковное пение государь знает лучше многих.

К собору сходились со всех сторон. Чем ближе мы подходили, тем сильнее люди различались по положению. Одни шли свободно, с сопровождением, остальные заранее уступали им дорогу. Толкаться или выяснять очередь никому не требовалось: каждый знал свое место.

Тут я вспомнил, как мало знаю о церковной службе. Крещение да редкие походы на Пасху вряд ли подготовили меня к воскресной обедне при дворе Ивана Васильевича.

Я уже приготовился повторять за Савелием, но «Сухой» меня опередил. Я успел снять шапку, механически, будто по памяти тела. Пальцы я сложил иначе, чем привык в прежней жизни: два вверх, остальные к ладони. Перекрестился с поклоном и только потом понял, что собственно делаю.

Попробовал еще раз, уже сознательно, и пришлось подумать, куда деть пальцы.

Пока я не вмешивался, память тела все делала правильно. С седлом было так же, тело знало, пока я не начинал думать. Стоило разобрать движение по частям, как все становилось чужим. Примерно так чувствует себя человек, который вдруг пытается вспомнить, какой ногой первым ступает на лестницу.

Федька смотрел безэмоционально. Для него Сухой просто перекрестился перед храмом, как делал это всегда.

У входа наша группа разделилась. Савелий придержал нас, чтобы пропустить людей высокого чина. Дорогие кафтаны и оружие объясняли далеко не все. Дорогу уступали тем, чье место при государе знали, а младшие сами отходили в сторону при появлении старшего.

Мы вошли позже.

Внутри Покровского собора люди стояли по чинам еще строже. Впереди находились те, к кому во дворе я бы и подойти не решился. Дальше собирались служилые попроще, у задней стены — дворовые нашего круга. Савелий повел меня к знакомым.

Впервые я стоял там, где весь государев двор был передо мной. Степень близости к царю определялась по месту каждого человека.

Савелий оказался впереди, Федька — сбоку. Первое время я больше следил за ними. Поклоны повторял и крестился вместе со всеми. Потом Сухой снова начал выручать меня. Два перста я складывал не успевая подумать, и только в незнакомых местах приходилось коситься на соседей.

Один раз я все-таки опоздал. Федька тихонько тронул меня за рукав и тут же поклонился вместе с остальными. Я повторил на полсекунды позже. Парень отвел глаза.

От долгого стояния заболели ноги. Воскресная обедня XVI века мало походила на мои редкие походы в церковь прежней жизни. Мужчины вокруг часами молились и клали поклоны. От свечей и людского дыхания становилось душно, пахло ладаном. Я понемногу переносил вес с ноги на ногу и утешал себя тем, что ночные дежурства возле тяжелого отела бывали хуже. Там еще и копытом можно было получить.

Спасали певчие. В соборе они пели в полную силу и точно вступали после чтения — я заметил это из «воспоминаний» Сухого. Но даже человек, далекий от церковной музыки, сразу понимал, сколько в этом мастерства. Привычной мне песенной простоты тут не было, свое дело эти люди учили годами.

Федька один раз наклонился ко мне и тихо сообщил, что поют те самые государевы певчие, мимо которых мы проходили утром. На этом разговор закончился. Савелий оглянулся, в храме даже мальчишки старались держать язык за зубами.

С появлением Ивана Васильевича люди впереди склонились и освободили проход. Следом за государем прошли несколько человек высокого чина. В палатах он мучился возле больного сына и срывался на окружающих. Но здесь держался уверенно, Государь знал церковный порядок.

Во время пения Иван Васильевич в одном из положенных мест вступил вместе с певчими. Сперва я решил, что показалось, но через несколько строк он запел снова. Голос у него был низкий и крепкий, распев он явно знал. Певчие продолжали и не пытались подстроиться. Окружающие слушали Государя как должное. Вот это да, не знал.

На школьных уроках о такой подробности не говорили, да и в учебниках не читал. Там Иван Грозный брал Казань и вел Ливонскую войну. Потом шла опричнина, а в конце почти непременно показывали картину Репина с посохом. Здесь же этот человек пел рядом с людьми, которые учили церковную музыку всю жизнь.

Я невольно вспомнил о своем пациенте. На службе он, к моему облегчению, отсутствовал. После последних суток несколько часов в душном храме ослабили бы его. Иван Васильевич поклонился и поднялся позже стоявших рядом. Я отвернулся к иконам: разглядывать его в такой миг было неловко. Есть какое-то таинство в этом, сокровенность некая, никогда об этом не думал, а здесь — надо же, кто бы мог подумать.

Дальше я уже с трудом разбирал знакомые и непонятные слова. Сухой помнил порядок лучше меня, а я перевел внимание на окружающих, стараясь откровенно не пялится, а больше наблюдать боковым зрением. С некоторыми уже встречался мельком, остальных совсем не знал. Здесь Федька оказался полезным.

Я осторожно указал взглядом на мужчину неподалеку от Государя. Ему было немного за двадцать. Федька тихо назвал царевича Федора Ивановича. Лицом он заметно походил на отца, только черты мягче.

Я сразу вспомнил о нем, как об исторической личности, это же младший брат моего пациента, муж Ирины Годуновой. После смерти Ивана Васильевича именно Федор, кажется, станет царем. Еще я помнил его набожность и слабый интерес к государственным делам. При нем заправляли другие, но собственным школьным обрывкам я уже не доверял, уж слишком необычно все в реальности.

Федор держался скромно и явно знал службу. Среди бояр он почти не привлекал внимания.

Чуть дальше стоял мужчина постарше, примерно моих лет или немного моложе. Богатым кафтаном среди бояр никого не удивишь. Зато рядом с царской семьей случайных людей не держали. Я спросил Федьку, кто это. Не знаю почему он рисковал и отвечал, я бы удивился таким вопросам, но видать ему уже говорили, что я отхватил посохом от Царя, может потому и списывал мое незнание. Федька тихо шепнул мне: Борис Федорович Годунов.

О как. Тот самый. После Федора Борис Годунов сам станет царем, затем начнется Смута. Все вспомнят погибшего царевича Дмитрия, потом появятся самозванцы. А ведь через несколько лет от этого человека будет зависеть судьба страны. Или уже не будет? Смог ли я сдвинуть историю? Ладно, Ивана я спас, но сколько тот еще проживет при его болезни? Но ведь и ребенка от Шереметевой вроде как спас. А кто там? Если девочка, то трон займет Федор, а после — Годунов. А если мальчик? Да уж, задачка.