Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 3

Иван Васильевич снова заговорил, он сердился.

Женщина за дверью вскрикнула и я повернул голову. Почти следом кто-то с силой ударил деревянным предметом о пол.

Служилый у стены тоже повернулся к двери. Он нахмурился и сказал вполголоса:

— Опять государь на царевичеву жену гневается.

Он сказал это буднично. Значит, Иван Васильевич сердился так и раньше. Это немного меня остудило. Одного домашнего скандала было мало, чтобы решить, что я попал именно в тот эпизод, который через три века написал Репин. Я слишком мало знал о жизни царской семьи.

Иван Васильевич снова что-то сказал. Я заставил себя смотреть в проход. На лавке лежал покров.

Этот покров был там и раньше. Незадолго до того, как я «очнулся», тут были женщины, судя по «воспоминаниям», которые сквозь боль, мне достались. Странная штука: если дать мыслям плыть по течению, то многое легко «вспоминается», но стоит за что-то зацепиться и потянуться, так накатывала головная боль.

Ладно, женщины. Все, вспомнил. Одна несла свернутую плотную ткань. Ее позвали в покои, и она положила ношу на край лавки, чтобы освободить руки.

Сухой знал название — женский покров. Плотную дорогую ткань сложили в несколько слоев, по краю шла широкая отделка.

Какая-то странная ситуация. Зачем я здесь? Предотвратить «убийство»? Так там вроде не все так однозначно, возможно Иван и не убивали, уж столько там версий-то было.

Да и Репин мог написать события совсем иначе, чем они происходили. Даже история с одеждой Елены могла оказаться поздним пересказом.

Служилый рядом снова посмотрел на дверь. Теперь он явно беспокоился. Он несколько раз провел пальцами по бороде и поправил пояс. Потом переступил с ноги на ногу.

— Часто он на нее так? — я тихо спросил.

О рискованности вопроса я подумал уже после того, как произнес его. К счастью, Сухой и прежде говорил мало, поэтому сосед лишь покосился на меня.

— Бывает. Не по нраву ему Шереметевы.

Елена вскрикнула. Служилый рядом выругался себе под нос. Несколько мгновений мы оба смотрели на дверь.

Внутри кто-то тяжело задвигался, потом заговорил Иван Васильевич. Елена ответила совсем тихо.

Сосед провел ладонью по бороде и недовольно покачал головой.

— Она ж дитя носит, срок немалый…

Я перевел взгляд с него на покров. Это выход? Почему бы и нет?

Глава 2

Ноябрь 1581 г.

Я сделал полшага к двери. Оказалось этого достаточно, чтобы услышать обрывки разговора. Иван Васильевич говорил басом, Елена отвечала торопливо. Иногда несколько секунд за дверью никто не говорил.

Потом Иван Васильевич повысил голос.

— … в государевом доме… таком виде…

Дальше удалось разобрать только «Шереметевы» и резкое окончание фразы.

Елена ответила тише:

— … жарко было… при женщинах…

За дверью кто-то ударил ладонью или посохом по дереву. Что именно произошло, по звуку определить было невозможно.

— … говорено тебе…

Елена ответила:

— … не ведала, государь.

Служивый переступил с ноги на ногу. Он смотрел в проход, но голову держал чуть повернутой к двери.

Я почти против воли представил комнату. Иван Васильевич где-то возле входа, Елена перед ним. Сколько между ними шагов и держит ли царь посох в руке, я мог только гадать. В детском рассказе все занимало несколько предложений. А здесь между ними помещались долгие паузы. Женщина пыталась оправдаться, царь отвечал все жестче, а мы стояли в двух шагах от двери и понятия не имели, что там происходит.

— … царевичева жена…

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

Елена заговорила быстрее. Среди ее слов удалось различить что-то про женщин, которые были при ней.

Глупая ситуация, если честно. Елена могла снять часть тяжелой одежды из-за жары. Потом пришел Иван Васильевич и счел ее вид непристойным для государева дома. Через четыре столетия такая причина для скандала казалась дикой.

Пришлось напомнить себе, что слышу только обрывки, трудно что-то с уверенностью утверждать.

Иван Васильевич, похоже, подошел ближе к двери. Теперь его слова чуть лучше можно было разобрать.

— … мужу своему честь…

Елена ответила:

— … дитя ношу…

Кажется, царь сам не знает теперь как разрулить ситуацию. Вроде и вскипел, а вроде бы и не на казнь же вести ее теперь. Да и что он вообще забыл в ее комнате?

Ладно, допустим он ее сейчас ударит. Не стоять же мне тут столбом? Я вновь глянул на покров. Раз я не слышу царевича, могу предположить, что его тут нет, иначе что-то да сказал бы.

Очень глупая ситуация, я стою у двери царских покоев в чужом теле, а за ней Иван Васильевич ссорился с беременной невесткой.

Хуже всего было то, что моих знаний хватало для понимания опасности, а оценить состояние женщины через закрытую дверь я никак не мог.

Если будет удар, то что можно сделать? Сильная тупая травма живота у беременной женщины иногда вначале выглядит вполне терпимо, серьезные последствия проявляются позже. Для этого мне не требовалось быть акушером. За годы работы я достаточно видел животных после ударов и падений. Случаи после давки тоже попадались. По внешнему состоянию далеко не всегда можно было понять, что произошло внутри.

Если экскурсовод передала известную версию хотя бы приблизительно верно, после этой ссоры Елена потеряет ребенка.

Раньше эта часть истории почти не задерживалась у меня в голове. Я вспоминал царевича и удар в висок. Потом был бездетный Федор и династический тупик. Жена Ивана Ивановича оставалась где-то в начале рассказа, причиной будущего конфликта.

Теперь она спорила за дверью и пыталась объяснить царю, почему сняла покров.

— … сраму…

— Государь, я…

Елена замолчала.

Я занервничал. Ну их к лешему, не буду я стоять безучастным тут. Спасать надо.

А царевич так и не появился. За дверью по-прежнему говорили только Иван Васильевич и Елена.

Раньше я почему-то все ждал сына. Из школьного рассказа лучше всего запомнилась именно его смерть, а из-за картины Репина я мысленно начинал всю трагедию с разбитого виска Ивана Ивановича. Здесь до него дело, возможно, еще даже не дошло.

Елена снова заговорила:

— … пощади… дитя…

Ладони вспотели.

Я представил комнату и тут же себя одернул. Обстановки внутри я не знал. Можно было только предположить, что Елена пытается оправдаться, а царь все хуже принимает ее объяснения. Он ведь отвечал так, будто его раздражает сам факт возражений с ее стороны.

Такое я часто встречал. Лет пять назад на хозяйстве привели молодого жеребца. Хозяин решил приучить его проходить через узкий моечный коридор. Конь боялся и блестящего пола, и воды под ногами. Обычная молодая дурь: дать осмотреться, спокойно провести несколько раз — и через пару дней проблема исчезла бы.

Вот только хозяин торопился. Потянул повод на себя, жеребец уперся. Тогда мужик дернул сильнее.

За минуту оба дошли до того, что хозяин уже орал, а жеребец бил передними ногами по перегородке.

Я велел отпустить повод.

Хозяин посмотрел на меня как на идиота. Ему казалось, что стоит ослабить давление, и жеребец победит. Пока мужик все сильнее тянул, пятьсот с лишним килограммов мышц рвались назад. Пришлось самому взять чомбур и дать коню отступить на пару шагов. Потом я провел его по широкой дуге, и через несколько минут жеребец почти спокойно вошел в тот же коридор.

Он успокоился, когда давление ослабло и появилось место для отступления.

За дверью Елена произнесла длинную фразу. Конец удалось разобрать:

— … твоего сына…

Иван Васильевич ответил на повышенных тонах.

Служилый старательно смотрел в проход, потом потер ладонью подбородок.

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

По ответам Елены уже было понятно, как меняется ссора. Сначала она объяснялась, потом начала оправдываться. Теперь признала вину. Если Ивану Васильевичу требовалось только почтение, этого должно было хватить, но он отвечал все жестче.