Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 23

Богдан уставился на меня:

— Только дальше конюшни ты прежде носа не совал.

А, вот оно что, начался допрос. Отступать было некуда, и я выбрал самый простой ответ, он уже пару раз помогал:

— Так меня прежде к царским детям и не звали.

Бельский поморщился:

— Вот то-то и оно. Поставили к постели — Сухой про живое серебро рассуждает, лекарям заморским руки связывает. Еще и про удар в темя знает. Над мертвецом встал и сразу осторожничать начал, ровно грамотный приказной.

А ведь Бельский всерьез говорил. Он проверял каждое слово и явно искал, где я проколюсь.

— С живым виднее, Богдан Яковлевич, — сказал я заученную отмазку.

— Чем виднее?

— Живой откликается. Воды дал — держит либо рвет. С конем так же: бережет ногу — снимаешь подкову и ищешь причину. Мертвец смолчит. Ежели с первого взгляда ошибся, так дураком и останешься.

Бельский слушал нахмурившись.

— Откуда в тебе эти рассуждения взялись?

Откуда-откуда…

— От стойла, — буркнул я.

Он скривил губы. Мне приходилось держаться за то немногое, в чем я был уверен. Прежний Сухой действительно много понимал в лошадях. Я без раздумий мог перехватить нервного жеребца за храп или поднять бабку, когда конь берег ногу. Помнил даже запахи дегтя и сена.

— За столько лет насмотришься, — добавил я. — Один конь от дурной травы брюхом мается. Другому рану мажут чем попало, а через три дня гной хлещет. Люди лаются, а ты на коня смотришь. Поневоле запомнишь.

Бельский помолчал, разглядывая меня из-под бровей.

— Под Владимиром помнишь кобылу рыжую?

Вопрос был с подвохом. Висок отдало болью. Я вспомнил мокрую рыжую шерсть и отек над путом.

— Правую заднюю берегла, — сказал я. — После переправы сильнее разнесло. Ты тогда велел с обоза другую взять.

Бельский прищурился:

— Не велел я. Ты сам ее скинул, а мне уж на ночлеге доложили.

Я повел плечом:

— Стало быть, спутал. Давно было.

Он не стал ловить меня на слове, напомнил следом о гнедом мерине, которому кузнец хотел резать плечо из-за хромоты. Тут я вспомнил имя кузнеца — Федька Кривой — и камешек у стрелки копыта под замятой подковой.

Я рассказал только то, что сразу вспомнилось, и не стал увлекаться подробностями.

Старую службу я помнил достаточно хорошо, и Бельский немного успокоился. Теперь он хотел понять, откуда конюх набрался лекарских знаний.

— Ладно, копыта, — медленно проговорил он. — Раны конские тоже ладно. Почему ты запретил пускать царскому сыну кровь? Откуда это конюху знать?

На этом вопросе я едва не попался. Стоило заговорить про давление или потерю плазмы — и меня потащили бы в пыточную. Ладно, сейчас подберем нужные слова.

— Кони после нутряного кровотечения и поноса быстро сдыхают, — ответил я, глядя на него. — В обозе раненые стрельцы гибли так же. Если человек от боли едва дышит, а ему еще жилу вскрывают, он быстрее сдохнет. Отчего так — Бог весть, зато связь прямая.

Бельский поскреб бороду:

— А про сребро откуда догадался?

— Десны у него гнили, слюна текла. Ежели от мази рот в язвах, большого ума не надо, чтобы понять: отрава.

Он принял ответ, а потом внезапно назвал имя:

— А Семена Овцына помнишь?

Я не успел подготовиться. Голову пронзила боль, я оказался в темной избе из памяти Сухого. На земляном полу лежал мужик со связанными за спиной локтями. Лицо превратилось в сплошной синяк, губа была разбита до зубов. Прежний Сухой стоял над ним. На правом сапоге темнела кровь, он медленно вытирал тряпицей костяшки кулака.

В висок ударило так, что я дернулся.

— Вспомнил? — негромко спросил Бельский.

— Избу помню, — выдавил я сквозь боль. — Мужика на полу в веревках и себя возле него.

— Имя его знаешь?

— Нет, — с трудом ответил я. От боли меня повело.

— За что брали?

— Не помню, Богдан Яковлевич. Как отрезало. Видать, посохом выбило.

Бельский дожимать не стал, меня замутило еще сильнее.

— Тот человек после твоих рук все сказал, — негромко сказал он. — И он такой был не один.

Висок снова отдало болью. Я так понимаю, что на опричной службе прежний Сухой был палачом и умел ломать людей.

— Прежний Арсений попусту языком не трепал, — продолжил Бельский. — Глазом примечал, помалкивал. Про коней я верю: ты и раньше ошибки подмечал. Сидит передо мной тот же Сухой. Шрамы твои, старое помнишь, почти. Только нутро точно чужое вставили.

Я смолчал. Бельский сразу почуял бы вранье про Божью волю или ушиб головы.

— Сам в себе не разберусь, — ответил я. — После царского удара в голове все путается.

Бельский долго сверлил меня взглядом, затем посмотрел на перевязанную руку и поднялся:

— Ладно. Пошли.

До конца он мне не поверил, но к счастью за нож не хватался, значит поживу еще. Я вспомнил достаточно, поэтому самозванцем Бельский меня не объявил, уверен Богдан станет следить за мной еще пристальнее.

У порога Бельский обернулся и тяжело посмотрел на меня, прищурившись. При следующем случае он проверит меня делом.

Бельский повел меня обратно в царские палаты. По дороге я прикидывал, что будет дальше. После расспросов о прежней службе Богдан Яковлевич вряд ли проникся ко мне доверием. Государь сегодня миловал, завтра отправлял на плаху. Раз с утра голову не сняли, день удался.

В царский покой Бельский вошел первым, меня впустили следом. Иван Васильевич сидел за дубовым столом, на котором лежала груда судных грамот. Одну он отодвинул рукой, унизанной перстнями. В его глазах я был служилым холопом, которому подыскивают правильное применение.

Бельский доложил: Сухой старую службу помнит и в конях смыслит. Лишнего из него не вытянешь.

Государь выслушал его и уставился на меня:

— Стало быть, Арсений, в лекари ты не просишься? Все, что умеешь, от кобыл перенял?

— От скотины многое видно, государь, — ответил я, глядя в пол перед его сапогами. — Когда годами за табуном ходишь, примечаешь, от какой травы утробу рвет и отчего рана гниет.

Я пожал плечами, ничего более путное в голову не лезло. Иван Васильевич слушал, не шевелясь. Кажется, Государя сейчас мало занимали чудеса и святые откровения.

— Сына моего ты от смерти отвел, пока немцы вокруг скакали, — негромко проскрипел он. — То благо. Но в лекари я тебя не верстал. Богдан сказывает, ты в конском деле смышлен. Вот на конюшне и посидишь. Не в поруб же тебя…

Царь скомкал край грамоты и глянул исподлобья:

— Хромает конь — лечи. Сдохнет — сам шкуру снимешь. К сыну без спроса не подходи, сами позовут. На конском навозе твою мудрость проверим. После царевича-то легче должно быть.

На этом аудиенция кончилась.

Расклад вышел простой: плаху сменили на работу по специальности под присмотром. С конного двора меня выпускали по приказу, на ночь запирали в клети. Человек Бельского должен был ходить за мной по пятам. Оружия мне, само собой, не вернули.

Бельский вывел меня во двор и сдал приставленному стрельцу, по дороге объяснив порядок. Над конюхами самовольничать не разрешалось. О любом подозрительном деле надо было сразу сообщить Богдану.

После пыточных воспоминаний и царского взгляда я готов был считать эту конюшню курортом.

Конный двор Александровской слободы устроили основательно. Просторные бревенчатые конюшни стояли в два ряда: в одном держали верховых коней, в другом тягловых. В проходах конюхи убирали стойла. Под навесом кузнец осаживал подкову на копыто рослого мерина.

Конюхи знали свое дело, царские лошади стоили целых деревень, и за ними ходили как за малыми детьми. В стойлах было сухо, сбруя висела в тепле на крюках.

Старшим конюхом оказался жилистый мужик с окладистой седой бородой. Его имя я вспомнил сразу — Савелий. Прежний Арсений, похоже, не раз чистил с ним копыта.

Стрелец Бельского передал царский наказ. Савелий выслушал, покосился на повязку у меня на руке и спросил:

— За советом к нему ходить али сам полезет?