Ру-бандит - Шамсон Андре - Страница 4

Мать Ру — святая женщина, набожная и честная, трудолюбивая, добросердечная: она лечила мою жену, когда та простудилась. Но от гнева ничего этого я не помнил…

И тут являются мои жандармы.

— Добрый вечер… всем, — вежливо приветствует нас бригадир.

— Добрый вечер, господа, — отвечает Финетт (так зовут мать Ру). — Идете в горы?

— Не совсем… мы к вам, сюда — по одному делу…

Помолчав, бригадир спрашивает у Финетт: «Сын ваш здесь?» — «Нет, конечно… ушел давным-давно».

Жалость к этим женщинам и гнев мутили мне голову. Я решил не мешать жандармам и, ни с кем не прощаясь, повернул обратно домой. А жандармы остались.

Шел я не спеша, на полпути жандармы меня догнали…

«Ру в Совеплане нет, — говорит мне бригадир. — Но и на сборах его не было. Наверное, сбежал в Испанию или…» — «Или?» — «…прячется в горах. Женщины точно знают, где он, но молчат, и непонятно, как их разговорить…»

«Пожалуй и вправду прячется в горах, погода позволяет. Но через месяц ночи станут холоднее, а через два — вполне может и снег пойти». — «Через два месяца уже и войне конец… но беглеца нашего мы поймаем».

«Да вряд ли! Гора большая, а парень этот знает ее лучше всех. Там, может, трудно будет кормиться, но вот укрыться от посторонних глаз, ему труда не составит». — «Лучше поджидать его дома», — говорит бригадир жандарму, а я твержу на ходу: «Экий ирод… Ирод, и все тут».

Тем временем в долине весть уже разлетелась, женщины час как судачат: «Ру из Совеплана не явился на сборы, его ищут теперь жандармы».

Все яростно его осуждают: «Если каждый отлынивать будет, пруссаки легко захватят Монпелье, а то и Ним. Все на богатых грешим, а директор ткацкой фабрики вон добровольцем пошел».

Старик Сангинед — он умер в прошлом году — всем повторял: «В семидесятом году больше храбрецов было; я и сам хотел воевать, даже доехал до Нима. И ведь война была другая, зимняя, а зима была суровой».

В наших краях жандармов не очень-то любят: они запрещают собирать валежник, охотиться, ловить рыбу; следят, чтобы ночью повозка была освещена, да мало ли еще почему. Однако в тот день я позвал их к себе выпить стаканчик крепкого… Почти все наши тоже пришли — те, кого не отправили на войну… Лирон, Панар, Бертезен и другие, которых уже нет в живых.

Из своего угла старик Лирон кивает в знак согласия: тот вечер он помнит.

И вот, выпив, я заявляю жандармам: «Как бы, так сказать, парень не хорошо поступил». — «Так и есть», — подхватывают остальные. — «Он дезертир», — вставляет приезжий жандарм, глядя на нас, как на дикарей.

А бригадир, видя наше хорошее расположение, и особенно мое отношение, говорит: «Финиельс, парень этот бесчестный, он заслуживает тюрьмы… Если он прячется в горах, то рано или поздно вы его увидите там, в лесу, и сообщите нам, правда?» — «Вполне может быть», — отвечаю я ему на прощание. И мы расстаемся на хорошей ноте.

Мы все были злы на Ру, и я, пожалуй, больше остальных — из-за сына; тем не менее, просьба бригадира меня смутила… Жандарм есть жандарм, а мы — земледельцы: каждому свое ремесло. Хотя мы так разозлились на Ру, что в кои-то веки, наверное, помогли бы им. Панар постоянно твердил: «Попадись он мне, а я с ружьем, убью, как скотину».

«Я был в бешенстве, — подхватывает Панар, — ведь мой зять ушел на войну и хозяйство осталось в запустении. Но, даже успокоившись, я все равно мог бы его прибить».

Я тоже. Как и все мужчины в нашей долине. Война ни у кого не вызывала вопросов: в наших горах никому не приходило в голову, что воевать не надо, и мы без разговоров отпустили наших парней на фронт. Поэтому мы не могли понять человека, идущего наперекор всем… Но больше всего нас бесило, что в этом деле мы ничего не знали наверняка.

«Он в Испании. Его поймали на границе», — говорили одни, а другие утверждали: «Он прячется в горах, за перевалом Люзетт, неподалеку от леса Убре. Он по ночам спускается в Совеплан за едой, и карабин всегда держит при себе».

Лесничий Люзетт давал понять, что он настороже, и повторял раз десять на дню: «Я его за уши притащу в Сен-Жан!»

Но это была пустая болтовня, никто ничего не знал.

А жандармы, меж тем, частенько появлялись у Совеплана, иногда даже ночью… Как-то раз я отправился на станцию ранним утром и видел, как они спускаются с горы, промерзшие насквозь.

Но о Ру — ни слуху, ни духу.

Глава II

«А война шла. Зима приближалась: ночи становились длиннее и холоднее. В горах местами уже лежал снег, и почти каждый день на верхние пастбища спускался туман.

Если Ру прятался в горах, ему теперь приходилось не сладко, чему мы были очень рады, ведь беды давно уже пришли в наши семьи. Финиельса из Вернеды убили, Бюар из Бори лишился ноги, о Рандоне, дорожном смотрителе, добрый месяц не было весточки. Из-за всех этих несчастий местные жители еще больше озлобились против Ру и даже против его семьи. Поэтому Финетт с дочерьми затворничали в Совеплане — на рынок и богослужения не ходили. Лишь однажды старшая дочь спустилась в Сен-Жан за шерстью и, раз двадцать услышав оскорбления в лавках, вернулась, ничего и не купив…

Каждый погрузился в свое горе, Финетт с дочерьми не показывались, о Ру никто ничего не знал, и понемногу все стали о нем забывать. Но как-то раз, перед самыми холодами, две горянки несли сыры в Сен-Жан: они спускались, выгадывая путь, через Роклонгские луга, и встретили его.

Отныне сомнений не было: Ру был в горах, как зверь, как непослушный щенок, сбежавший от хозяев. Мы, естественно, думали, что один только страх мог толкнуть его на подобное безрассудство, но в наших глазах это его не оправдывало. Мы бы, может, и поняли, если бы он не хотел идти воевать, потому что урожай еще не собран или нужно присматривать за скотиной, и если бы он сидел у себя на хуторе, а к нему явились жандармы, и он — давайте вообразим худшее — стал бы в них стрелять из ружья, а потом, спасаясь, убежал в горы. Я не хочу сказать, что мы бы его одобрили, но не злились бы так сильно. Война только началась, нам было невдомек, почему он убежал в горы; судя по всему, он заслуживал лишь презрения, как зверь, который, ведомый страхом, не способен приносить пользу ни другим, ни себе…

Тогда-то мы и прозвали его „Ру-бандит“. Вы ведь знаете, что в наших краях Ру, как и Финиельсов, можно найти на каждом хуторе, в каждом загоне, в каждой деревне. Поэтому, чтобы не путаться, мы говорим: „Ру из Совплана“, „Ру из Мале“, „Ру из Вернеды“. А его окрестили „Ру-бандит“, вместо прежнего „Ру из Совеплана“.

Это не означало, что он убивал или грабил, просто больше он не был для нас жителем хутора или деревни, а стал кем-то вроде браконьера в горах…

Наверняка, глухими ночами Ру пробирался к матери, чтобы поесть и запастись провизией. Иначе бы ему не прожить и недели в горах, где даже в лучшее время года нет ничего, кроме ягод. Но, разумеется, бдительность жандармов и соседей частенько мешала ему добраться до Совеплана, вынуждая искать пропитание в горах. А теперь, когда надвигалась зима, и к голоду прибавлялся холод, мы думали, что скоро он будет наказан за своевольный проступок. В те первые студеные дни эта мысль приходила мне в голову каждый раз, когда я смотрел на горы… Вы, пожалуй, не представляете, какая зима в наших краях».

Я тешу себя мыслью, что знаю горы почти так же, как сведущий насельник, поэтому фраза Финиельса меня задела, и я сразу возражаю, рискуя прервать его рассказ.

— Да нет, Финнельс… мы вместе прошли перевалы в непогоду.

Финиельс смеется.

— Помню… Вы видели снег и метель — причем самую настоящую, но место было удачное, где дорога в сторону деревни была покрыта крепким настом. Мы были в здравом уме и твердой памяти, и к тому же с полным провианта мешком и ромом для согрева.

Финиельс произносит «роон», но я прекрасно понимаю, о чем он говорит: я помню тот солидный глоток рома, без которого, наверное, не сделал бы ни шагу больше.

— Это еще ничего, оттуда можно выбраться… Хотите неприятностей — сойдите с дороги, сверните направо или налево в лес, идите на плато: уже через сто метров собьетесь с курса, а рискнете взобраться на хребет, и вы, считайте, покойник.