Легкий сборник - Ахмедова Марина - Страница 14

Красавец расхохотался и отрицательно закрутил головой. Валентин Петрович вздохнул и теперь посмотрел на второго – темноволосого длинноносого. «Не русский, что ли?» – подумал он.

К нерусским Валентин Петрович относился как все – с подозрением. Русского человека готов был принять сразу, а нерусский должен был еще доказать, что приема заслуживает. Но раз пошел воевать за Россию, значит, заслуживает. Валентин Петрович и к нему пододвинул тарелку колбасы.

– Такую ешь? – спросил он.

– У них в Магадане всё едят, да, Тох? – Блондин вскинул брови и посмотрел на Валентина Петровича так по-шальному весело, что тот и сам рассмеялся.

«Значит, русский», – с облегчением подумал Валентин Петрович.

– Дядь, а что у вас вилы у входа стоят? – спросил красавец.

– А-а-а… – Валентин Петрович весело погрозил ему пальцем – мол, заметил, чертяка.

В это время к столу подошла жена со сковородой шипящей яичницы.

– Это, сынок, – продолжил Валентин Петрович, многозначительно посмотрев на жену, – я с утра наточил для натовского солдата. Если вы там обделаетесь, я тут хоть одного успею придавить.

Жена покраснела, застыла над столом с горячей сковородой. Валентин Петрович скорее не увидел, а почувствовал ее стыд. Столько лет с этой женщиной прожил, шкурой научился его узнавать. «Что, мать, стыдно?» – усмехнулся про себя.

– А сына у вас, получается, нет? – спросил блондин.

Темный, продолжая размешивать в чашке сахар, поднял на Валентина Петровича любопытные глаза и тут же снова опустил и уставился на средний палец Валентина Петровича. По краям широкого ногтя стояла темная запекшаяся кроличья кровь. «Плохо смыл», – подумал Валентин Петрович, проследив за взглядом. Темноволосый прервал вращение ложки и со строгим осуждением посмотрел на Валентина Петровича. Тот сразу пожалел о том, что зарезал Лелика. Зачем оно было надо? Теперь не объяснишь при жене, что это кроличья кровь. Она сразу поднимет плач. Дался ему этот толстозадый болван, жил бы себе. Зачем сделал?

– Как сына нет? – проговорил Валентин Петрович. – Есть.

– А где он? – спросил блондин.

– Мать, а где наш Ваня? – Он повернулся к жене.

– Не знаю, – устало отозвалась та. – К Ленке, наверное, пошел.

Валентин Петрович подмигнул бойцу – слышал, к Ленке пошел. Боец тряхнул головой и снова весело вскинул брови.

– Лех! Тох! – зычно позвали с улицы.

Бойцы поднялись, начали собираться.

– Куда? Не доели, – засуетилась жена.

Женщиной она была все-таки хлебосольной. Валентин Петрович на ходу успел заметить, что красавец-блондин непропорционально скроен, ноги у него короче туловища и портят весь вид.

Он уже разворачивал бурную деятельность. Послал жену в чулан к холодильнику за двумя ломтями сала, сам, прихрамывая, сбегал в гараж и принес две пыльные бутылки самодельного вина и при этом хватал бойцов за руки, требовал, чтобы всё взяли.

– Отдадите командиру! – кричал он.

Оживившаяся жена быстренько собрала несъеденную яичницу и бутерброды, и всеми правдами и неправдами, уговаривая, а где-то повышая голос непререкаемо, заставила бойцов взять с собой большую сумку продуктов.

– По дороге съедите, – строго говорила она. – Кушать захочется, еще как съедите! Слушай, а ну молчи. Тебе не надо, другим надо! Сказано: бери!

Валентин Петрович успел подумать о том, что так она обычно разговаривает с Ваней, и, спохватившись, достал из шкафа трехлитровую банку меда. И сразу замотал головой, заранее предвидя возражения:

– А я сказал взять. Взять.

Он наградил этой банкой темноволосого, тут же побежал во двор провожать бойцов. И пока они шли туда и бойцы отпихивались от продуктов, Валентин Петрович обернулся и увидел, как вышедшая на порог жена, скривившись, как будто от боли, крестит спины солдат. Снова упали вилы, но теперь их грохот о каменные ступени просто лег в общую канву суеты как подходящий к ней аккорд.

Когда солдаты уехали, Валентин Петрович запер ворота, вернулся в дом и тяжело опустился на стул. Жена стояла у окна.

Супруги молчали, и молчание между ними длилось долго.

Валентин Петрович слышал, как она всхлипывает. Ему на руки ползли тени – солнце уходило. Точно, к понедельнику все тут померзнут. Всхлипы жены становились чаще, глубже, Валентин Петрович продолжал молчать и даже не пошевелился. А когда из окна совсем ушло солнце, он ласково спросил:

– Что, мать, чужих сыновей не жалко?

Она повернула к нему удивленное, распухшее от слез лицо.

– Всех мальчиков жалко, маленьких миленьких солдатиков, – звонким от надрыва голосом сказала она. – Всех бы обняла, пожалела. Но своего сыночка жальче.

Она порывисто подошла к нему, плюхнулась перед ним на колени и запричитала.

Чего она только не говорила, и чего только Валентин Петрович не узнал из ее слов. Узнал много такого, чего всю жизнь с ней жил, а не знал. Причитая, она говорила, что были у нее спрятаны деньги и она купила Ване в тот день мороженое. И об Ольге сказала, сузив глаза, изменившись, с ненавистью. Назвала Ольгу цыганкой, темной душой. Все эти годы она о ней знала, но простила его, а он и не заметил. Валентин Петрович сидел, обомлев, и не успевал отдаться чувствам по одному поводу, как сразу шло другое признание, и он испытывал новое, противоположное чувство. Жена сказала, что если бы он ушел от нее, она бы и тогда простила его, но по ее холодному высокомерному взгляду он понял, что простила бы только на словах. Она говорила, что много терпела от него и прощала ему все, но сейчас не простит, если он не спасет Ваню.

Валентин Петрович сидел не шевелясь, сжав руку в кулак, чтобы жена не увидела вокруг ногтя кровь.

– Да я бы… не ушел… – наконец с мукой выдавил он и сам понял, что действительно никуда не ушел бы, не ради Вани, не ушел бы ради жены. Сказано церковью, жена и муж станут единым, так что ж ему, свои правила изобретать, когда его предки по-церковному жили?

Жена придвинулась, взяла его руку, разжала кулак и уткнулась лицом в его ладонь. Заплакала.

– Валя, позвони, – просила она. – Умоляю, позвони.

– А как он потом жить будет? – спросил Валентин Петрович, закатив вверх глаза, чтобы самому не заплакать. – Кем будет среди друзей ходить – первым трусом и подлецом? Да я бы и сам пошел, если б не нога. А у него молодого какое может быть оправдание?

– Спаси сына! Сиротами останемся, одни на всем свете! – крикнула она так, будто Ваня уже умер, и заорала некрасивым утробным голосом, каким не владеющие собой бабы плачут на похоронах.

– А другие? – спросил Валентин Петрович, ласково положив руку ей на голову. – Вон те два мальчика пошли родину защищать?

Слово «родина» вышло у него плоским, фальшивым. Валентин Петрович чувствовал, что оно не подходит к моменту. Но и не знал, чем его заменить. Сам не знал, что должен защитить Ваня, только чувствовал, что должен.

– Чего ты хочешь, Валя? – прорычала жена, подняв на него пустые глаза. Уголки ее рта тряслись.

– Хочу знать, кого я воспитал – труса или нормального человека. – Валентин Петрович шумно вздохнул. – А то, что он у нас один, – его рот скривился, как от судороги, Валентин Петрович ее переждал, – так и у других негусто.

Она уронила голову ему на колени и снова тихо заплакала. Так прошло еще время, и снова выглянуло солнце, но иное – вечернее, последнее, позднее.

– Эта страна тебе ничего не дала, – сказала жена злым раненым голосом.

– А я бы все равно за нее пошел, – тихо отозвался Валентин Петрович.

– С каких пор родина стала для тебя важнее сына? – спросила она.

– Важнее, не важнее, Света, это неправильный вопрос, – ответил Валентин Петрович, с трудом выговаривая слова и глядя через натекшие в глаза слезы на двор свой, на беседку, на кованого лебедя, на цветы. – Дело в том… – Валентин Петрович схватил воздуха. – А не нужен мне такой сын, – отчеканил он.

Она попятилась от него на коленях. Жена словно высохла вся, пока плакала. Смотрела на Валентина Петровича с ужасом, со страхом. Крутила головой, словно не могла принять и осознать его слова.