Легкий сборник - Ахмедова Марина - Страница 10

– Игорю принесли повестку, – повторила она. – Надо что-то делать.

– А что именно? – спросил Валентин Петрович.

Жена изменилась в лице. Она молчала, будто не находя слов. Валентин Петрович сунул руку в карман и раскрошил пальцами оставшийся кусок хлеба. Подумал, что и его надо было Лелику отдать, за тем ведь и брал.

– А что делать-то? – не выдержал молчания он.

– Игорю принесли повестку! – крикнула жена, ее щеки порозовели.

– Это я слышал. Ты скажи, что делать. Может, я и сделаю, – проговорил Валентин Петрович, отводя глаза.

– Ты отец или не отец? – спросила она.

– Игорь же взял повестку, – ответил Валентин Петрович, на нее не глядя.

– А при чем тут Игорь? – вспыхнула жена.

– Сама про него начала, а теперь ни при чем? – усмехнулся Валентин Петрович.

– Да что с тобой?! – крикнула жена, но тут открылась входная дверь, и она замолчала.

Со двора вернулся Ваня. Сын – единственный сын и наследник Валентина Петровича – налил себе чаю и стал шумно пить, виновато посматривая на отца – не исполнил его просьбу. Пока Ваня был тут и мать не могла при нем продолжить, Валентин Петрович вышел из кухни, делая вид, что не собирается в Середу.

Середа была деревней, где находилось принадлежавшее Валентину Петровичу зернохранилище. В конце февраля начались боевые действия, военная техника прошла по окраинам Белгорода, прямо мимо дома Валентина Петровича. Что уж говорить о Середе, стоящей впритык к украинской границе.

Ехать в Середу не было никакой надобности. Технику он перегнал из хранилища еще в конце августа, поняв, что в этом году СВО не закончится, и дай бог, чтобы хранилище уцелело и в следующем году его с техникой пустили работать на землю. Сейчас хранилище почти пустовало, в этом году ничего не сажали – в ту сторону, к полям, которые Валентин Петрович держал частью в собственности, частью в аренде, не пропускали. Туда шла военная техника, через границу летали снаряды. Но его все равно тянуло посмотреть на ровные свои гектары и подышать запахом прошлогоднего зерна, въевшимся в ангары.

Уже год он сидел без работы. Денег себе за жизнь заработал, еще лет на двадцать пять хватит. Но от отсутствия дела у него с каждым днем все больше портилось настроение. Вид земли успокаивал недели на три, убегавшие в сторону Украины поля говорили: земля вечна, она не пропадет, и когда все закончится, ее можно будет пахать снова.

В ночь на двадцать четвертое февраля Валентин Петрович проснулся от тяжелого гула за окном. Жена уже встала и, запахивая на груди халат, истерически спрашивала: «Что это? Валя, что?» Валентин Петрович отправил Ваню на улицу посмотреть. Ваня вернулся через десять минут и сказал, что по всей дороге горят костры и кое-где освещают стоящие в полях танки. Идут нескончаемо колонны военных грузовиков. Ванины глаза блестели от любопытства и восторга. Восемь лет назад он вернулся из армии и с тех пор интересовался военным делом.

– Как в кино, – сказал Ваня, и Валентин Петрович отправился смотреть сам.

Когда он вышел из ворот, прямо перед ним затормозил грузовик, остановив всю шедшую следом колонну. Валентин Петрович заглянул под брезент грузовика, в темноте кузова различил суровые солдатские лица. Мгла трещала, искрилась кострами, перекликалась строгими мужскими голосами. Валентину Петровичу на миг показалось, что он попал в черно-белый фильм о войне, подсвеченный новыми технологиями. Только вчера он отметил 23 Февраля в кафе-ресторане «Вернисаж» с друзьями, произнес все нужные тосты за победу над фашизмом и спокойно лег спать.

– Ребят, а что происходит? – спросил Валентин Петрович, сунув руки в карманы расстегнутой куртки и расставив короткие кривоватые ноги, одна из которых была сильно повреждена еще лет десять назад при падении с комбайна. В такой позе – и свойской, и властной – Валентин Петрович обычно общался с рабочими.

Солдаты молчали. Воздух трещал, тарахтел, гремели ворота – со дворов выходили любопытные. Валентин Петрович отчего-то подумал: все гораздо серьезнее, чем он мог себе представить даже сейчас, когда еще не знал, что происходит. Наконец один солдат, сидевший с краю, на него обернулся.

– Иди домой, отец, – самоуверенно сказал он. – Все будет хорошо.

Валентин Петрович хотел что-то ответить, но махнул рукой и отошел. По дороге ему навстречу приближалась массивная фигура в камуфляже. Он решил, что это военный, но скоро узнал соседа Пташкина. Тот был охотником. Ему принадлежал самый высокий на улице дом. Вместе со взрослым сыном, ровесником Вани, Пташкин охотился почти каждые выходные. Валентин Петрович сам охотником не был, убивать не любил, Пташкиных считал записными патриотами, но верил в то, что отец и сын встанут в первые ряды защитников, случись война. В ту ночь Пташкин, подойдя к Валентину Петровичу, радостно пожал ему руку и, любовно заглянув в глаза, сказал, вскинув густые брови:

– Дождались.

– А? Что? – Валентин Петрович пожал плечами.

– А ты еще не понял? – спросил Пташкин, пристально заглядывая ему в лицо блестевшими от восторга глазами. – На Украину идем, – торжественно прошептал он. – Бить будем пиндосов, всех гадов прижмем. Давно было пора.

Грузовик завелся, колонна пошла, Валентин Петрович с Пташкиным отступили с дороги. Пташкин смотрел вслед колонне с любовью и возбуждением. Валентин Петрович – все больше мрачнея.

Он вернулся домой и застал жену с сыном в кухне. Ваня искал в местных телеграм-каналах информацию о происходящем, но еще ничего не писали. Жена нервно ходила по большой кухне. Матово мерцали каменные столешницы. Жена требовала в гарнитур именно камень, а не имитацию, которая от камня не сильно по виду отличалась, но стоила значительно дешевле. Два года назад, когда в доме был ремонт, Валентин Петрович поддался уговорам и выдал на кухню требуемую сумму, уверенный в том, что зерно будет давать постоянный доход.

Валентин Петрович тяжело опустился на стул. Его не оставляло мрачное, тяжелое ощущение, усиленное радостным настроем Пташкина.

– А ты чему радуешься? – спросил он, посмотрев в разрумяненное лицо жены.

– Я? – удивилась она и тут же спросила: – А ты не рад?

Валентин Петрович, как и в разговоре с Пташкиным, пожал плечами.

– Господи… – заговорила жена. – Валя, что с тобой? Такое событие происходит. Мы встали с колен. Неужели ты не чувствуешь, как мы встаем с колен? Неужели ты ничего не чувствуешь? – Она заплакала и долго еще говорила о гибнущих детях Донбасса, о страданиях русских.

– А тебе-то что? – наконец перебил Валентин Петрович.

– Мне? – Жена посмотрела на него с таким возмущением, словно он ее оскорбил. – Я – русская, – с гордостью ответила она, поднимая подбородок. – Я – русская, – повторила жена, и в голосе ее появилось больше стали. – И мне… не все равно.

Она не выдержала и снова заплакала. Ваня обнял мать, а она плакала и, как девочка, что-то говорила жалобным голосом, снова о детях, о русских и о невыносимых своих страданиях длиной в восемь лет.

Валентин Петрович был потрясен. И когда Ваня, сорвавшись с места на громкий звук, подбежал к окну и с восхищением в голосе закричал, что идет зенитная установка, Валентин Петрович пошел в свою комнату и попытался заснуть.

По обеим сторонам дороги лежали поля. Здесь, на приличном еще расстоянии от границы, хлеб был посеян и убран. Из земли торчали жесткие кустики срезанных пшеничных стеблей. Валентин Петрович предвкушал появление желтых рощ ближе к Середе. Там всегда бывало тихо, а сейчас, когда село эвакуировали из-за обстрелов и закрыли на въезд, там сделалось особенно тихо.

Валентин Петрович помнил ту тишину по прошлой поездке. Она понравилась ему. Несмотря на опасность, в прошлый приезд он успокоился от земли, которую держал под хлебом еще его отец, а до него – дед. В этой тишине, освобожденной от шума сельхозтехники, от человеческих голосов, он вдруг услышал, какую важную роль он сам выполнял на земле, а до него – отец, дед, предки его, крестьяне, тянувшие жилы, чтобы поднять из нее хлеб. Угрюмо молчали невозделанные поля, рождая в его душе осознание – не за кухонный гарнитур он тут трудился, не за кованых лебедей у беседки, не за новенький «лексус», купленный Ване на день рождения, а от того одного, что вышел из рода хлебопашцев. В тот раз Валентин Петрович вернулся в Белгород важным, молчаливым и набравшимся силы ждать. Сегодня он ехал в Середу за тем же.