Мороз по жести - Рубанов Андрей - Страница 10

Я рассказчик, и всё, что будет изложено, – пропущено через моё сознание.

Умершего Иоанна Власатого похоронили, как благочестивого христианина, в ограде деревянной церкви священномученика Власия, за храмовым алтарём. Такой чести удостаивались немногие.

В день погребения случилась буря, от ударов молний сгорели несколько деревянных строений.

На могилу Иоанна приходили безнадёжно больные – и исцелялись чудесным образом. Иерей Власьевской церкви по приказу митрополита Ростовского стал записывать все случаи и записи эти отправлял в Москву. Считалось, что исцеление приносит земля, взятая с могилы Иоанна. Больные брали воду, освящённую в церкви, смешивали её с могильным песком, пили – и выздоравливали. Никакого научного объяснения этому не было и до сих пор нет.

В 1767 году в Ростове построили каменную церковь Толгской иконы Божией Матери, перенесли в неё останки Иоанна и обустроили каменную гробницу, раку. Здесь же, подле гробницы, хранятся кипарисовый крест Иоанна и его Псалтирь.

В ХХ веке, во времена воинствующего государственного безбожия, случаи чудесного исцеления – если они и были – замалчивались. Информация расходилась только в виде слухов. Профессиональные врачи не наблюдали чудесно исцелившихся, не проводили обследований.

Правда в том, что у святых могил – Иоанна и других – исцелились единицы или, может быть, десятки больных. А хирургия, антибиотики, родовспоможение, санитария и гигиена спасли жизнь сотням миллионов людей по всему земному шару. Сальбутамол спас астматиков. Инсулин спас диабетиков. Медицина, основанная на научных знаниях, торжествовала повсюду. А в храмы за помощью высших сил обращались – как и всегда – самые отчаявшиеся, зашедшие в тупик, те, кому врачи помочь не могли.

Неизлечимые алкоголики молились перед иконой “Неупиваемая чаша”. Тяжёлых неврастеников возили в дальние монастыри на исполнение чина отчитки, и часто это помогало. Известны случаи, когда молодые женщины, имея официальный медицинский диагноз “бесплодие”, рожали прекрасных здоровых детей по молитвам своих духовников.

Однако все эти истории и все резоны я здесь изложил только по необходимости. Я современный образованный человек, живу в XXI веке. Я знаю правила.

Если ты не врач – никогда не ставь человеку диагноз. Если не учился искусству врачевания семь лет – не пытайся никого лечить, не давай советов. У больного только один путь: к доктору. Спасение больному даёт медицина, а уже потом вера в Бога и в святые чудеса. Так устроен современный мир, в котором я живу.

Лично у меня нет ни одного документального, неопровержимого свидетельства чудесного исцеления тех, кто молился у мощей Иоанна Власатого.

Сам я, разумеется, никого не исцеляю, и вообще, какой-либо особенной святости за собой не чувствую; я мирской человек, заботы мои все мирские.

Я такой же, как все, в таких же штанах, в такой же куртке, как у всех, пройду мимо – вы не заметите. Слабо улыбающийся парень малого роста, неопределённо приятной внешности. Он ни на что не претендует и ничего никому не пытается доказать. Он не пьёт и не курит, и в его машине всегда полный бак. Он никогда ни с кем не спорит. Он в основном помалкивает.

6

Ворошилова не закричала, не подскочила, не убежала.

Выслушав, она снова стала есть, только на меня не смотрела. Нож глухо позвякивал о тарелку. Руки – а я смотрел внимательно – не дрожали.

– Это будет вот как, – сказал я. – В Москве, в институте искусствоведения, мы заменим оригинальные скульптуры на копии. Оригиналы вывезем. Копии вернутся сюда, в Ростовский кремль, а оригиналы мы спрячем и поднимем, они станут живыми, и так мы присоединим к нашему народу ещё семерых братьев. Хищение будет тайным, никто не пострадает. Всё рассчитано, подготовлено до миллиметра, до секунды. Вот, я тебе рассказал, а дальше реагируй как хочешь. Для меня главное – чтоб ты знала.

Я ждал, что она попросит ещё выпить.

Не попросила. Только молчала какое-то время. Наконец произнесла трудно, чуть кашлянув:

– Один из ваших свёл в могилу моего отца. Ограбил его дом, и папа умер от инфаркта… Его звали Антип, он потом пропал без вести…

– Знаю, – ответил я. – Это был тот самый Антип, который восстановил моё тело. Я потом хотел найти его, поблагодарить… Но мне сказали, что он исчез.

– Тогда чего ты ждёшь от меня сейчас?

– Ничего, – твёрдо сказал я, стараясь держать деликатный тон. – Сейчас мне важно, чтобы ты знала правду. Ты приехала сюда, в Ростов, чтобы я тебе сегодня, сейчас рассказал правду. Мы хотим, чтоб ты знала. Мы так решили.

Наконец Ворошилова отодвинула тарелку. Придвинула стакан с чаем, но отодвинула и стакан. Снова молчала; я ждал, не отрывая взгляда.

– Неприятно это, – произнесла она.

И мне показалось, что голос её заскрипел, как скрипит у деревянных, когда они говорят что-то важное, главное.

– Неприятно, – повторила почти уныло. – Я готовила эту выставку. Двенадцать больших работ сделала… Думала, это будет прорыв или хотя бы событие… В смысле – для меня событие… А теперь ты говоришь – “кража”. Я думала, это будет моя выставка, а оказывается, это будет ваша деревянная уголовщина. Очень неприятно это понимать, скажу честно. Нехорошо это, унизительно. Не для вас, для меня. Может, мне вообще не надо тебе это говорить, мы едва знакомы… Но вот, говорю. Что там будет за кража, меня не касается, но по отношению ко мне это всё… Не знаю, как сказать…

– Да не говори ничего, – посоветовал я не слишком уверенно. – Зачем сразу делать выводы? Я признался, ты услышала, ну и хватит пока. Ты в нашем деле не участвуешь. Но мы посчитали нужным информировать тебя, потому что мой народ тебя уважает. Вот и всё. Расклад простой и понятный. Времени полно, дело будет в начале лета, впереди вся зима и вся весна, у тебя будет возможность всё обдумать…

Ворошилова грустно улыбнулась.

– А что тут обдумывать? – спросила она. – Это для меня полгода – большой срок, а для вас это завтра. Вы же почти бессмертные. И если у вас всё решено, то моё мнение ничего не значит.

Я помедлил. Понял, что мне нравится этот разговор. Всё было обставлено правильно, красиво. Я, молодой паренёк двадцати шести лет, держал ответ за весь свой народ. Говорил “мы” и не смущался. И собеседница моя, ещё вчера мне незнакомая, а сегодня почти подруга, слушала, как я высказываюсь от имени всего многотысячного племени истуканов, и смотрела с доверием.

Ощутил себя участником общего громадного исторического хода. За моей спиной замаячили, возникли из ледяной темноты мои родители и учителя, я держал ответ за них за всех; мой тёплый уютный домик был подарен от них от всех; без них, без всех – я ничего из себя не представлял, ничего не значил.

Свеча сильно оплыла. Я пальцами снял нагар.

– Ты мне наврал, – печально сказала гостья.

– Когда?

– Когда сказал, что ты хиппи. Какой же ты хиппи? Ты – вор, преступник. А хиппи – люди мирные, они никому не делают зла.

– Вот я как раз такой и есть. Очень мирный деревянный парень. А вор я – по обязанности. Известные тебе старшины, Авраамий и Анна, готовили меня целенаправленно. В последние годы мы готовились все втроём, а кроме нас, ростовских, ещё другие, которых я в глаза не видел. Сколько наших участвует – я не знаю, но много…

Ворошилова резко подняла ладонь.

– Стоп. Я не хочу знать подробностей. И я, наверное, пойду.

– Конечно, – сразу ответил я.

Ночь уже гудела снаружи, злобно потрескивала. Даже истуканы, равнодушные к холоду, не любят таких ночей.

Ждать надо, просто ждать, утром послабнет.

На втором этаже моего дома гораздо теплее, чем на первом. Тёплый воздух поднимается вверх.

Георгия Ворошилова доела свои овощи, свой хлеб, огладила кофту на груди и ушла к себе. Я слышал, как она ходит, и уловил момент, когда она угомонилась.

Вопреки ожиданиям, мне не стало легче. Хотя Анна обещала.

Не тяни, велела мне Анна, расскажи в первый же день. Она расстроится, напугается, может, даже сразу уедет, хотя не должна: Можайский говорил, она сильная, в отца своего пошла, а отец у неё очень ушлый был дядька, много делов наворотил… Но даже если девка уедет – потом всё равно вернётся. Она уже к нам привязана навсегда. Настоящих людей, которые знают нашу тайну, – их очень мало, но они отборные, слабаков и дураков мы к себе не подпускаем. И если настоящий человек вызнал нашу тайну – он уже к нам прилепляется на всю жизнь. Так устроены живые. Знание тайны превращает обычного человека в избранного, и чем страшнее тайна, тем более избранным чувствует себя живой. Это гордыня, разумеется. В нас, деревянных, гордыни нет и быть не может, потому что мы все – копии, мы не настоящие, а лишь изображения настоящих. Какая тут гордыня? А вот живые, настоящие, горячие – они без гордыни жить не умеют, гордыня их тешит. В этом смысл существования всего нашего народца. Мы – живые, но мы не настоящие, а лишь изображения настоящих, и понимание этого губит на корню всякую попытку возгордиться. Как гордиться, чем гордиться, если весь ты – лишь тень того, кто был до тебя?