Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ) - Борзых М. - Страница 8

В покоях резко потемнело, будто разом вся декабрьская ночь попыталась вместиться в одну комнату. Султан пошатнулся от резко накрывшей слабости.

«Сколько же я в тот удар влил?» — пробилась к разуму обеспокоенная мысль.

В момент, когда Баязед уже готов был признать, что слегка перестарался, с шеи наложницы с щелчком спал блокиратор.

Карагёз-хатун столкнулась с абсолютным неадекватом в лице султана, и пусть изначально её заносчивость была направлена на то, чтобы выяснить, как же её всё-таки зовут — или звали, пока ей не стёрли память, — всё явно пошло не по плану. Она рассчитывала разозлить его ровно настолько, чтобы он проговорился. Чтобы в ярости выкрикнул её настоящее имя, её титул, хоть что-то, что помогло бы ей ухватиться за ускользающее прошлое. Но когда султан решил заняться поркой в воспитательных целях, отступать стало некуда. Валяться у него в ногах она не собиралась.

Потому она сцепила зубы и молчала.

Удары Тьмой были болезненны, этого она не могла отрицать. Каждый хлёсткий щелчок плети отдавался во всём теле глухой, ноющей болью, которая никуда не уходила, а лишь наслаивалась, становилась плотнее, тяжелее. Однако же удары частично нивелировались внутренним даром. Тьма, жившая в ней — не та, навязанная, чужая, а своя, родная, — принимала их, впитывала, словно губка. И с каждым ударом внутри поднималась волна: возмущения, негодования и желания поставить кое-кого на место. Кое-кого, кто взорвался и совершенно потерял всякие ориентиры.

Конечно, Карагёз знала, что Тьма к мужчинам менее милосердна, чем к женщинам. Потому они с рождения тренировали контроль и носили зачастую множество артефактов, успокаивающих их и не дающих их силе разбушеваться, особенно если это были мужчины такого статуса, как султан. Но Баязед, судя по всему, сегодня пренебрёг этими предосторожностями. Или же его артефакты не справлялись с тем потоком бешенства, что захлестнул его после выходки Угарова.

Однажды у неё был шанс. Когда султан приблизился, она попыталась вогнать ему в шею клинок, что был у неё припрятан в волосах. Но тень султана буквально ожила — рванулась наперерез, обвила запястье, — и рука девушки увязла в чёрной субстанции, точно в болоте. После этого порка плетью Тьмы преобразилась в натуральную порку с использованием кинжала. Карагёз буквально распускали на лоскуты: лезвие вспарывало кожу, и кровь заливала всё видимое пространство, рубиновыми каплями мерцая в свете артефактных ламп. Алый шёлк тахты пропитался ею насквозь и стал почти чёрным.

Параллельно с этим где-то внутри слышался шёпот. Её собственный контроль трещал по швам. У Тьмы прорезался собственный голос:

— Отдай мне контроль. Он умоется кровью! Он недостоин Тьмы!

— Блокиратор… Не будь его…

— Отдай мне контроль, и я избавлюсь от него!

— Разве это возможно?

— Ключ перед тобой! — рассмеялась Тьма. — Провоцируй, а я помогу!

Чувствовать себя не одиноко в своём теле было страшно, страшнее, чем лежать под градом ударов сумасшедшего садиста. Зато баланс сил сразу же изменился, Тьма не стала заморачиваться и принялась подпитываться от теневого хлыста султана, по щепотке после каждого удара впитывая силу в себя. Накопление первостихии происходило снаружи в чёрных шрамах и ожогах, ведь блокиратор не давал магии поступать в источник. И чем сильнее и чаще наносил удары султан, тем ближе к свободе была Карагёз. Даже кровь стала их союзницей, скрывая за потоками и разводами постепенное сосредоточивание Тьмы у блокиратора.

Удар следовал за ударом. Карагёз уже не контролировала, что она говорит султану. Лишь обрывки фраз доносились до её собственного разума — что-то про стойло, унижение и насилие. Язык работал сам по себе, выплёвывая одну колкость за другой, и каждая из них лишь сильнее распаляла Баязеда.

Почему-то Карагёз казалось, что раньше она так не умела, но сейчас решила довериться силе. Если уж та не оставила её и подсказала вариант спасения, других союзников у Карагёз не было. Изувеченное тело — ерунда. Тело всегда смогут восстановить лекари. Поэтому Карагёз не обращала внимания на боль, на кровь — лишь отслеживала накапливание силы вокруг ошейника. Не хватало самой малой капли, ещё одного всплеска.

Но султан замедлился, и тогда она едва разлепила губы и прохрипела:

— Хоть у кобылы, хоть у рабыни было имя до того, как они попали сюда… Какого имени ты так боялся, что выжег мне память? Как меня звали?

Ответ она уже не услышала, с улыбкой встречая лезвие, рассёкшее ей шею от уха до ключицы. Фонтан крови залил блокиратор. Но именно через эту кровь её Тьма смогла дотянуться до Тьмы султана — через конструкт, через его собственную плеть, через всё, что их связывало в этот миг, — и добрать необходимого. Один рывок — и блокиратор раскрылся.

А дальше сознание Карагёз отодвинули на второй план. Будто бы из глубин её тела проявилась другая, тёмная сущность. Она выросла из самой сердцевины её души и взяла управление над тем, что некогда было телом израненной наложницы. Глаза Карагёз, полные боли и ненависти, затянуло кромешной Тьмой.

Глава 5

Михримах-султан играла с котёнком. Она лежала на низкой тахте в своих покоях, расстелив перед собой тёплый шерстяной плед, и смотрела, как чёрный пушистый комочек азартно охотится за кисточкой её пояса. Бурку оказался на удивление смышлёным: он уже знал, где его миска с молоком, безошибочно находил дорогу к постели и урчал так громко, что, казалось, вибрировал весь.

Его урчание отвлекало её от эмоциональных качелей, которые испытывал брат. Их врождённая связь с султаном имела множество побочных эффектов, одними из которых было ощущение испытываемых Баязедом эмоций и заполненности его магического резерва, как своего собственного.

Сейчас Баязед постепенно стравливал накопившуюся Тьму, опустошая свой источник. Такая картина была характерна для проведения султаном охот, совместных со своими питомцами. Даже последняя резкая потеря в силе была объяснима, обычно ей соответствовал финальный сброс накопившегося безумия. Мысленно Михримах вынуждена была признать, что даже благодарна брату, что сегодня он не потащил её на охоту, выгуляв своих питомцев самостоятельно.

И всё же в определённый момент она уже не смогла игнорировать чувства брата. По эмоциональной связи сплошной чередой мелькали уж больно неприсущие брату эмоции: страх, недоумение и готовность драться насмерть.

— Да что, во имя Тьмы, с ним происходит⁈ — всполошилась Михримах-султан, рывком садясь на постели. Котёнок недовольно мяукнул, лишившись её внимания. — Неужто привезли новую партию, и та взбунтовалась, а мне не сказали?

Оставив котёнка у себя на постели и погладив его напоследок, она произнесла:

— Побудь пока здесь, Бурку. А я проведаю своего непутёвого братца, который даже в собственном дворце умудрился во что-то вляпаться.

Михримах-султан растворилась во Тьме.

Первой её остановкой была опочивальня брата, но та оказалась пуста. Лишь смятая постель была явным свидетелем того, что султан всё-таки проводил здесь время, прежде чем исчезнуть. Следующей остановкой была яма. Располагаясь в казарме у женского острия дворцового полумесяца, она имела ближайший выход к охотничьим угодьям султана, где обычно и проводили охоту.

«Если брат таки отправился на охоту, то яма будет пуста», — подумала Михримах.

Переместившись на балкончик, со всех сторон экранированный магией для надзора за подопечными брата, Михримах с ужасом поняла, что яма не просто не пуста, она начала жить по своим законам. Внизу изменённые раздирали на части и пожирали, наслаждаясь криками, охрану Топкапы. Человеческую охрану. Его питомцы-таки сорвались и устроили бунт.

Гипотетически они рассматривали такую возможность и даже выработали последовательность действий на всякий случай. Поэтому Михримах сквозь Тьму успела переместиться в ближайший столичный корпус янычар и скомандовать:

— Тревога! Нападение неизвестных тварей на дворец Топкапы!