Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ) - Борзых М. - Страница 1

Жрец Хаоса. Книга ХVII

Глава 1

Прекрасно осознавая, что даже у султанской библиотеки будут глаза и уши, следящие за мной в контексте нахождения рядом султанши, я отправился изучать корешки фолиантов и всевозможные попытки разобраться в особенностях расстановки книг. Каково же было моё удивление, что я смог отыскать даже полку с легендами, мифами и местным эпосом. Собственно, он-то мне и нужен был, ибо любые упоминания о человеческих оплотах, твердынях, переживших нападение прошлого вала, прошлой войны между Таджем и Пустотой, явно должны были дойти к нам исключительно не в виде достоверных источников информации, а в виде эпоса. Та же Сага о Долгой ночи подтверждала мою теорию. А посему я с удовольствием сел читать османские сказки.

Султанша пару раз переводила на меня взгляд, пристально вглядываясь в заинтересовавшие меня источники информации, и единожды не сдержалась:

— Князь, почему именно сказки?

— Михримах-султан, скажите вам ответить честно или дипломатично? — решил я попрактиковаться в красноречии.

— Пожалуй, честно, даже если ответ мне не понравится.

— Потому что сейчас для меня это самое полезное времяпрепровождение. Достойных источников информации самостоятельно я не найду. Ведь библиотека не в моём доступе, а в доступе вашего хранителя. Всё, что представлено здесь, либо прошло тщательнейший отбор на бесполезность, либо же находится под вашим неусыпным взором. Вы просто, ну, своим словом можете запретить доступ мне к тому или иному источнику. Потому сказки для меня — наиболее практичный вариант. Я недавно обзавёлся супругой и надеюсь, что у нас с ней вскоре появятся дети. Русские и скандинавские сказки я знаю, поэтому изучение османских сказок для меня сейчас весьма полезное занятие — будет чем разнообразить досуг детей долгими зимними вечерами.

Султанша окинула меня нечитаемым взглядом. Что-то такое в нём было, как будто бы на меня из глубин её источника посмотрела сама тьма.

— Неужто вы, князь, сами собираетесь рассказывать сказки своим детям?

На секунду мне показалось, будто меня окутала жадная тьма, ожидающая ответа на свой вопрос. Будто бы от моего ответа зависело жить мне или умереть прямо в это мгновение. Но в следующее мгновение тьма отступила, и я увидел мужчину с алыми и посеребрёнными висками одновременно, глазами, в которых плескалась кровь. И который с мягкой улыбкой сидел на краю огромной кровати и рассказывал сказки толпе ребятни, среди которой был и я. А было нас много, очень много: тройняшки, маленькая девочка с розовыми волосами, светловолосая, с белоснежной кожей, словно фарфоровая куколка, малышка. И все мы, словно заворожённые, слушали сказки, которые буквально оживали перед нами стараниями иллюзионистки с раскосыми глазами, вишнёвыми лисьими ушками и хвостиком. При взгляде на эту женщину меня накрыло волной любви и безусловного обожания.

Воспоминание схлынуло так же внезапно, как и накатило. Даже пришлось тряхнуть головой. Это был едва ли не первый раз, когда память вернулась столь цельным фрагментом с указанием родных мне в прошлом лиц и не сковала обручем боли голову. Напротив, я почувствовал внутри себя эхо тоски. Я помню, что говорил мне Адамантий на тестировании в академию. И помнил взгляд отца из прошлой жизни. В прошлом я вырос в любящей семье. И то, что я видел, я надеялся перенести в свою вновь созданную семью.

— Да, Ваше Султанское Высочество, собираюсь. И надеюсь, что моих детей воспитывать будут не по царским обычаям с гувернантками, а с моим непосредственным участием. Как ни крути, а лучше всего детей воспитывает личный пример. А вам, госпожа, рассказывали в детстве сказки?

Лишь на секунду сквозь вежливую маску проскользнула гримаса тоски.

— Мы воспитывались на попечении служанок и валиде-султан, нашей бабушки. Мать погибла, давая нам жизнь. А отец больше интересовался троном и возможностью его удержать. Бабушка же рассказывала нам истории про наших великих предков-тенемантов. Отец навещал нас по возможности, больше времени проводя, конечно, с братом, пророча его себе в преемники. Но поскольку я таскалась за Баязедом хвостиком, часть внимания доставалась и мне.

Не знаю, что меня подтолкнуло к последующему решению, но я улыбнулся и предложил:

— А хотите, расскажу вам сказку? Одну из тех, которые рассказывали мне в детстве.

— Что-то из прошлого? — султанша спустила ноги с подоконника, позволив им свободно болтаться, и стала похожа на юную девчонку.

— Нет, просто выдуманную сказку, не имеющую никаких связей с нашим миром и нашей действительностью. Одну из тех историй, которые создаются для того, чтобы воспитывать в детях стержень.

— А давайте, — согласилась султанша.

Даже Инари отложила в сторону фолианты по магии иллюзий и прислушалась к моему тихому голосу.

— Если позволите, госпожа, я могу визуализировать её.

— А вы можете?

— В меру собственных возможностей постараюсь не разочаровать вас и князя.

Получив утвердительный кивок, Инари пересела поближе, закрыла глаза и принялась вслушиваться в мои слова. Я же рассказывал сказку из прошлой жизни, которая столь неожиданно всплыла в памяти.

Я поведал о юной магичке-иллюзионистке, которую своя родня, подсадив на алхимию, уничтожающую личность, продала в зарубежный бордель, чтобы та не предъявляла права на главенство в семье. Про молодого мага, который спас девицу и восстановил ей систему энергоканалов, вытянув из пучины боли и безумия. Про их общий путь. Про то, как девушка вернулась домой и ввязалась в войну за собственное наследие. Про мать девушки, которая продала её похотливому, жестокому старику якобы ради спасения рода. Про дитя, которое находилось во чреве юной иллюзионистки и которое должно было стать будущим азиатского рода. Про богиню, которая играла свою собственную игру, толкая свой род к власти в империи. Про войну, кровь и предательство. Про долг и честь, которые толкнули одинокую наследницу иллюзорного дара, обладавшую правильными родовыми установками, защищать престол. Про то, что сам престол её предал и едва не упёк в гарем. Про чудо, сотворённое малышом во чреве девицы, едва не стоившее жизни самому ребёнку. Про отца ребенка, вовремя вернувшегося, спасшего свою любимую женщину, своего сына и добывшего любимой не только статус и главенство в роду, но и получившего незыблемые клятвы безопасности от императорской семьи. И про игру богини, не смирившейся с уходом наследника из её рук в дом отца, и решившую испортить отношения между своей последовательницей и её мужем.

История развивалась рывками, кульминации своей она достигла, когда главная героиня, ставшая княгиней, удерживала на руках тело матери с отсечённой головой и опускалась в бездну ужаса, ненависти, боли, оставшись одинёшенька на белом свете.

— Как?..

Султанша не удержалась от возгласа. Видимо, не зная собственной матери, отрывок с вероломным убийством чужой стал для неё знаковым.

История закончилась иллюзией, которую малыш показал всей империи, демонстрируя связь поколений, и доказывая маме, что она не одна, что у неё есть любимый муж и сын. И даже если боги и весь мир, император и страна её предали, у неё есть всё равно осталось существо, любящее её безусловной любовью. Сын.

Лицо Михримах-султан на мгновение скрыла Тьма. Много позже я узнал, что сам того не зная, оттоптал султанше все больные мозоли, заставив ту проявить эмоции, зачастую глубоко ею скрываемые. Пока же я добавил:

— На таких историях меня воспитывали, госпожа. Меня учили, что несмотря на все перипетии политические и военные, нам нужно не забывать, что, кроме всего прочего, мы остаёмся чьими-то родителями и чьими-то детьми. А ещё, как любит повторять моя бабушка, княгиня Угарова, женщина по своей натуре существо уникальное, являющееся зеркалом того окружения, которое сложилось вокруг неё. Если её холят и лелеют, она вырастает нежной, податливой, следующей своей женской природе — давать жизнь, мирить, улаживать дипломатические конфликты. Но если же её раз за разом закалять предательствами, ненавистью, болью и постепенно, словно крысу, загонять в угол, то более изощрённого, жестокого, продуманного врага сложно отыскать. Две грани одной сущности. Маятник при рождении, застывающий в равновесии, а после сдвигающийся на протяжении всей жизни то к одной, то к другой стороне.