Шлюха - Аркан Нелли - Страница 14

И поверьте мне, я предпочла бы видеть что-нибудь другое, кроме виновности и уродства, безумие, например, расстройство рассудка, которое объяснило бы все, почему я не могу не умирать из-за отставки моей матери, беспрестанно разыгрывающейся вновь и вновь, и из-за желания мужчин, которое тоже не иссякает, которое просто найдет себе вскоре другой предмет, если я останусь здесь, но, видите ли, я прикована к своим словам, к моей точке зрения со смертного одра, уж лучше бы мне потерять память, чтобы я смогла тогда кричать, чтобы больше не слышала этого, чтобы перекрыла это звуком, который уже не может быть темой для разговора, нужно, чтобы безумие наполнило мою жизнь неким заново воссозданным миром, без мужчин и без женщин, миром молитв и благочестивых жестов, безумного смеха и колоколов, где вполне можно было бы потеряться в набожности, под тысячью покровов, с деревянными четками вокруг шеи, я бы простиралась ниц, пока не стану всего лишь спиной, обращенной к моему богу, но теперь уже слишком поздно, эта жизнь уже не для меня, теперь, когда все обрыдло, это никогда не случится, призвание и безумие, завтра будет все то же самое, я пойду мимо витрин квартала, сплошь забитого модными магазинами, и не смогу не смотреть на то, что нам бросают в лицо, на скошенные глаза сотни девчонок, играющих в зрелых женщин, в купальниках или того хуже, с голыми грудями, которые заполонили собою все, и я не смогу не искать вокруг себя взгляд, который и меня делает такой, заставляет заполонить собою все, который возносит меня туда, где все могут меня видеть, а зачем меня видеть, спросите вы, а чтобы на меня вставало, на меня в купальном костюме, на груди, торчащие из-под мокрой ткани, видеть меня, чтобы исчезли другие, чтобы сделать из меня единственную, и оттуда я смогу наконец показать свое уродство, даже если вы не хотите о нем слышать, я покажу вам мои швы брошенной под кровать тряпичной куклы, даже если это будет некстати, я убью себя перед вами, повиснув на конце веревки, я сделаю из своей смерти афишу, которая размножится на стенах, я умру, как умирают на сцене, в гуле криков и улюлюканья.

И если я умираю еще до своего самоубийства, то потому, что меня убьют, я умру в руках какого-нибудь психа, задушенная клиентом, потому что скажу лишнее слово или откажусь говорить, сказать да, это правда, шлюхи лгуньи, грязные потаскухи, которые ослепляют других женщин, целыми толпами отрывая их от мужей и унося далеко, в перенаселенный и бессемейный мир, я умру, умолчав о том, о чем напряженно думаю, о том, что я способствую наихудшему, что есть в жизни, я проведу свою жизнь не желая ничего знать о внешнем мире, о стране чудес, которая все-таки существует, по ту сторону этой комнаты, которая расстилается, насколько хватает глаз, вверх и в стороны, стоит только дать себе труд взглянуть, я хочу сказать, по-настоящему, изо всех сил, прищурив глаза, чтобы не впустить сразу слишком много красоты, я никогда не спрошу о влиянии звезд на судьбу людей, о зависимости гастрономических привычек и роста костей, полной вырубки леса и наступления пустынь на города, я не увижу дикости Арктики, где с грохотом ломается по весне припай, где простирается тундра возрастом в три миллиарда лет, где красный мох цветет под подернутым слезой взглядом экологов, я бы отвернулась от морских течений, тянущихся по дну океанов, прокладывающих себе путь, не заботясь об эволюции нравов, об отмене смертной казни и о весенних перелетах ласточек, и если меня задушат в припадке бешенства, то потому, что о мою совершенно особую манеру безмолвствовать разобьется даже самая испытанная тема для разговора, это произойдет, чтобы покрепче стояло от моего поросячьего визга, от моего пунцового лица, расползающегося вверх и в стороны, от щек и лба, надувшихся так, что вот-вот лопнут, и поверьте мне, я хочу этого, и я об этом думаю все время, пусть меня найдут мертвой в постели, смятые простыни на полу укажут, что убийца сбежал, не позаботившись прикрыть меня, придать мне вид спящей женщины, такое уже бывало, убийцы подкладывают подушку под голову своей жертве, уже находили изнасилованных женщин с надетыми как ни в чем не бывало трусиками, извращенная, запоздалая стыдливость, я предпочла бы предстать перед обществом холодной и нагой, такой, какой меня уже не смогут отрицать, застывшей навсегда, трупом для опознания, и, прикрывая мое тело, обо мне скажут, бедная девочка, и заметят вслух, что убийца был моим последним клиентом, что речь, быть может, идет о любовнике, который вышел из себя, обнаружив, что я шлюха, или о моем отце, или о ревнивой сестре, взбешенной, что мужчины предпочитают ей меня, кто знает, и следствие начнется с моих родителей, с их потрясения обстоятельствами моей смерти, со смущения, что их стыд увидит столько клиентов, не желаете ли закрытый гроб, такое перекошенное лицо может вызвать толки, всеобщее сочувствие ко мне, сочувствие всей семьи, затем молитва и несколько цветков, их яркие краски, не вяжущиеся с серостью зимы, а потом ничего, останется лишь извращение, которым была моя жизнь, огромное место, занятое существованием, о котором им ничего не известно, да интуитивное чувство, что они имеют к этому отношение, что же мы сделали и что же сказали, прокручивание в обратную сторону, поиск того, что могло привести к этому, мать-личинка, отец с его грехом, индивидуализм современного общества, отчужденность соседей по площадке, неотвратимость ответа.

Я не знала, что однажды не смогу уже изменить свои представления о жизни и о людях, не думала, что буду без устали, по сто раз предрекать свою смерть, не делая ее менее осуществимой, вроде тех фокусов, к которым присматриваешься слишком пристально, я не собиралась и дальше в это верить все сильнее и запугивать себя этой уверенностью, нет, вначале, когда я захотела умереть, я не знала, до какой степени говорю правду, до какой степени в каждом моем жесте таилась смерть, впрочем, мне часто говорят, что я занимаюсь опасным ремеслом, что какой угодно псих может явиться сюда и переломать мне кости в момент помутнения рассудка, задушить одной рукой и размазать по стенам, сумасшедших везде хватает, а в этом ублюдочном деле особенно, но, говорю вам, этого никогда не случалось, хотя я думаю об этом всякий раз так же, как думаю о моем отце, который может притаиться за дверью, это никогда не случалось, но могло бы случиться сегодня, могло бы случиться завтра, в сущности, что годится лучше шлюхи, чтобы отомстить за то, что был обманут жизнью, чтобы врезать по руинам кулаком, это и так уже почти ничто, и потом, все ведь так и говорят, что шлюхи как раз для того и служат, чтобы юных девушек не насиловали по дороге в школу, чтобы предохранить невинность будущих жен, но на то, что все говорят, не надо обращать внимания, потому что это глупость, это говорят те, кто хочет узаконить свои шакальи аппетиты, ничто не помешает мужчинам ставить свои метки на всем, что их окружает, и ничто не помешает юным девушкам хотеть, чтобы их изнасиловали, где угодно, и особенно по дороге в школу, когда они прикидываются, будто не ожидают этого, ничто не помешает всему этому происходить снова и снова, до бесконечности, это написано на небесах, как восход солнца и взрывы звезд, как начало времен самого древнего на свете ремесла и крушение клиентов в этой комнате, притулившейся в самом конце здания, откуда можно видеть, как город подпирает ночь своими огнями.

Меня никогда не насиловали по дороге в школу, даже если я этого ожидала, потому-то, наверняка, я и не выношу, когда это случается с другими, это значит, что сама я никогда не умела так раздразнить мужчин, чтобы им уже было не удержаться, не могла заставить их сойти с прямого пути, ведущего с работы домой, это значит, что даже в отрочестве мне чего-то не хватало, до чего-то я не дотягивала, волосам надо было развеваться чуть сильнее, белым трусикам из-под школьной юбки виднеться чуть больше, надо было чаще ходить по темным закоулкам и всю себя надушить своим исступлением, своим желанием, чтобы из-за меня теряли голову, и уже тогда я была как моя мать, все уступала, глядя, как другие занимают мое место, могла только спать и стареть, исчезать в чередовании времен года, в дрейфе материков и движении звезд, в завоевании космоса и насыщении рынка миллиардами вещей, созданных, чтобы пудриться, надевать и выбрасывать, и все эти дети, которых надо родить, чтобы мог продолжаться круговорот жизни, вечный возврат к одному и тому же, от перепихона к культу красоты, к культу продления молодости в старости, выглядеть на семнадцать в пятьдесят, как героини комиксов, как Мадонна, как любая шлюха, знающая свое шлюхино ремесло, хотя в тридцать лет уже сложно быть шлюхой, потому что груди уже ускользают от ласк, болтаются где-то, куда за ними никто не хочет лезть, не говоря об оплывающих формах и об отмирании клеток, что же тогда остается делать, кроме как удалиться от мира в кислородную камеру, не открывать глаз и не улыбаться, ждать появления новой техники, новых методов лечения, чуда, ждать, когда больше не придется ждать, чтобы выйти на свет вся в белом и продемонстрировать свою несокрушимую красоту телки, и уж не знаю, что потом, они жили счастливо и нарожали много детей, но, вообще-то, до этого я не дохожу, не раздумываю, что бывает с красотой в действии, куда она движется и к кому обращена, этого я не знаю, быть может, она наслаждается сама собой, принимает посетителей и превращает свою повседневность в некое творение, красота губ, прильнувших к чашке с кофе, и красота головы, склоненной над тарелкой, красота пальцев, поглаживающих ложечку, красота каждого жеста, всякий раз обретающего смысл существования, и, наконец, наполнение жизни этим смыслом, беспрестанно дробящимся в тысяче совершенно прекрасных жестов.