Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 26

– Зависть, а не иронию. Смерть имеет колоссальное значение. Как и французы, мертвые прекрасно пишут, их есть за что уважать, и в то же время, при всем нашем равенстве, чувствуешь, что они старше и мудрее, как наши родители; отношения между живыми и мертвыми, несомненно, самые благородные.

– Ах, если вы так считаете, давайте поговорим о мертвых. Лэм104, Софокл, де Квинси105, сэр Томас Браун.

– Сэр Вальтер Скотт106, Мильтон, Марло107.

– Патер, Теннисон108.

– Сейчас, сейчас, сейчас.

– Теннисон, Патер.

– Заприте дверь, задерните шторы, чтобы я видел только ваши глаза. Я падаю на колени. Я закрываю лицо руками. Я обожаю Патера. Я восхищаюсь Теннисоном.

– Дочь, продолжай.

– Легко признаваться в собственных недостатках. Но какая темнота способна скрыть достоинства? Я люблю, я обожаю – нет, я не могу передать, что за роза поклонения моя душа – имя трепещет на моих губах – Шекспира.

– Я дарую вам отпущение грехов.

– И все же: как часто люди читают Шекспира?

– Как часто летняя ночь безупречна, всходит луна, меж звездами глубокие, словно Атлантика, пространства, а сквозь сумерки проступают белые розы? Разум до чтения Шекспира…

– Летняя ночь. О, вот как надо читать!

– Розы кивают…

– Волны разбиваются…

– Над полями струятся те странные предрассветные ветры, которые просачиваются в дверные щели и стихают…

– Потом, когда ложишься спать, кровать…

– Лодка! Лодка! Над морем всю ночь напролет…

– А когда садишься в постели, звезды…

– В одиночестве посреди океана плывет наша маленькая лодка, одинокая, но стойкая, влекомая силой северного сияния, невредимая, окруженная водой, тающая там, где ночь ложится на воду; она уменьшается и исчезает, и мы, погруженные в воду, застывшие, словно гладкие камни, вновь распахиваем глаза; тире, штрих, точка, клякса, мебель в спальне и треск шторы на карнизе – я зарабатываю на жизнь. Представьте меня! О, он знал моего брата в Оксфорде.

– И вас тоже. Выходите в центр комнаты. Вот человек, который вас помнит.

– Ребенком, дорогая. На вас было розовое платье.

– Меня укусила собака.

– Это было так опасно – бросать палки в море. Но ваша матушка…

– На пляже, у навеса…

– Сидела и улыбалась. Она любила собак. Вы знаете мою дочь? Это ее муж. Пса звали Трэй? Большой каштановый, и был еще один поменьше, который укусил почтальона. Теперь вспоминаю. Чего только не вспомнишь! Но я предостерегаю…

– О, прошу (да-да, я написала, я иду), прошу, прошу… Черт бы тебя побрал, Хелен, что ты перебиваешь! Вот она уходит, никогда не вернется, протискивается сквозь толпу, укутывается в шаль, медленно спускается по ступеням – ушла! Прошлое! Прошлое!

– Ах, послушайте же. Скажите мне; я боюсь; столько незнакомцев; у кого-то бороды; некоторые такие красивые; она коснулась пиона, все лепестки опали. И женщина со свирепым взглядом. Армяне гибнут. И каторга. Почему? И такая болтовня; только теперь – шепотом – мы все должны говорить шепотом – слушаем мы – или ждем – но чего? Фонарик загорелся! Берегите кисею! Однажды погибла женщина. Говорят, это разбудило лебедя.

– Хелен боится. Эти бумажные фонарики воспламеняются, а окна открыты, и ветерок развевает оборки. Но я не боюсь пламени, вы же знаете. Меня пугает сад – то есть мир. Он меня пугает. Эти маленькие огоньки подсвечивают круги на земле – холмы и города; есть еще тени; колышется сирень. Хватит стоять и говорить. Давайте уйдем. Через сад, ваша рука в моей.

– “Уходи! Потемнела равнина…” Уходим! Мы двинемся им навстречу, этим волнам тьмы с гребнями деревьев, вечно вздымающимися, одинокими и темными. Огни поднимаются и опускаются; вода невесомая, как воздух; над ней луна. Ты тонешь? Ты всплываешь? Ты видишь острова? Наедине со мной.

Реальные предметы

26 ноября 1918 года Вирджиния Вулф описала Ванессе Белл начало рассказа “Реальные предметы”, над которым она, по ее словам, только начала работать (см. ВВ-П-II, № 990). Рассказ был опубликован в “Athenaeum”109 от 22 октября 1920 года. Вскоре после публикации Вирджиния поблагодарила Хоуп Миррлиз110 за похвалу и добавила: “Он был написан слишком быстро, но я подумала, что с точки зрения способа повествования в нем что-то есть…” (см. ВВ-П-VI, № 1148а). Рассказ был включен в сборник ВВ-ДП.

На огромном полукруглом пляже двигалось только маленькое черное пятнышко. По мере его приближения к остову выброшенной на мель лодки для ловли сардин111 у этого пятна появились четыре ноги, и постепенно стало ясно, что они принадлежат двум молодым людям. Даже просто в очертании силуэтов на фоне песка безошибочно угадывалась жизненная сила; неописуемая энергия, с которой их тела то сближались, то отдалялись друг от друга, пускай и едва заметно, свидетельствовала о каком-то яростном споре и аргументах, вылетавших из крошечных ртов их маленьких круглых голов. С приближением это впечатление подтвердилось многократными выпадами трости с правой стороны. «Ты хочешь сказать мне… Ты действительно веришь…» – так, казалось, утверждала трость с правой стороны, вычерчивая на песке возле прибоя длинные прямые полосы.

«Политика, будь она проклята!» – отчетливо донеслось от собеседника слева, и по мере разговора стали различимы их рты, носы, подбородки, короткие усики, твидовые кепки, тяжелые башмаки, пальто и клетчатые гетры; дым их трубок поднимался вверх; на многие мили морской воды и песчаных дюн не было ничего более реального, живого, плотного, краснолицего, волосатого и мужественного, чем эти два тела.

Оба они плюхнулись на песок возле шести ребер и хребта черной лодки. Представьте, как тело расслабляется после спора и словно извиняется за недавнее возбуждение; плюхаясь, оно своей вальяжностью демонстрирует готовность заняться чем-то новым, что бы ни подвернулось под руку. Так Чарльз, чья трость рассекала пляж на протяжении примерно полумили, начал запускать плоские кусочки сланца по воде, а Джон, воскликнувший «политика, будь она проклята!», запустил пальцы в песок. По мере того как рука погружалась все глубже и глубже – по самое запястье, так что пришлось засучить рукав, – взгляд Джона стал рассеянным, вернее, фоновые мысли и переживания, придающие взгляду взрослого человека неуловимую сосредоточенность и глубину, постепенно исчезли, оставив лишь незамутненную прозрачную поверхность глаз, не выражающих ничего, кроме удивления, свойственного детям. Несомненно, это было как-то связано с самим актом рытья. Он помнил, что если рыть дальше, то под кончиками пальцев начнет сочиться вода, и тогда яму можно будет превратить в ров, колодец, источник, тайный канал, ведущий к морю. Пока Джон выбирал, во что же превратить ямку, пальцы, не прекращая работы в воде, обхватили нечто плотное – кусок твердой субстанции неправильной формы – и вытащили это наружу. Под налетом песка показалась зеленая поверхность. Это был кусок стекла, толстый и оттого почти непрозрачный; море сгладило все грани и стерло форму, так что не представлялось возможным определить, было оно бутылочным, фужерным или оконным – просто стекло, почти что драгоценный камень. Стоило заключить его в золотую оправу или проткнуть проволокой, и стекло тотчас стало бы драгоценным камнем, частью ожерелья или тускло-зеленым огоньком на пальце. Возможно, в конце концов, это и впрямь драгоценный камень, принадлежавший темноволосой принцессе, которая сидела, опустив пальцы в воду, на корме и слушала пение рабов, переправлявших ее на галере через залив. Или, быть может, дубовые стенки затонувшего елизаветинского сундука с сокровищами разошлись, и, столетиями полоща их, море наконец-то выбросило изумруды на берег. Джон повертел стекло в руках, поднес его к свету, поднял так, что бесформенная масса заслонила тело и вытянутую правую руку друга. Зеленый цвет то светлел, то сгущался, в зависимости от того, что служило фоном – небо или Чарльз. Джону это понравилось, но в то же время озадачило его; предмет был такой твердый, плотный и определенный в сравнении с расплывчатым морем и туманным берегом.