Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 23

Фигуры этих мужчин и женщин тянулись мимо клумбы каким-то причудливым неровным строем, почти как бело-голубые бабочки, которые зигзагами перелетали с клумбы на клумбу. Мужчина шел примерно в шести дюймах впереди женщины, небрежной походкой, в то время как она двигалась более целеустремленно и только иногда оборачивалась, чтобы посмотреть, не слишком ли отстали дети. Мужчина держался впереди намеренно, хотя, быть может, и неосознанно, ибо хотел предаться своим размышлениям.

«Пятнадцать лет назад я пришел сюда с Лили, – думал он. – Мы сидели где-то там, у озера, и я в тот жаркий полдень умолял ее выйти за меня замуж. Помню, над нами кружила стрекоза; как ясно я помню и стрекозу, и туфлю с квадратной серебряной пряжкой у мыска. Делая предложение, я все время смотрел на туфлю, и когда Лили от нетерпения шевелила ею, я знал, не поднимая взгляда, что она мне ответит; казалось, вся она была в этой туфле. А моя любовь, мое желание – в стрекозе; почему-то мне казалось, что, если она сядет вон там, на широкий лист с красным цветком посередине, Лили тут же ответит “да”. Но стрекоза все кружила и кружила; она так нигде и не села – конечно, нет; к счастью, нет, иначе я бы не гулял здесь с Элинор и детьми…»

– Скажи мне, Элинор. Ты когда-нибудь думаешь о прошлом?

– А почему ты спрашиваешь, Саймон?

– Потому что я как раз думал о прошлом. Думал о Лили, о той женщине, на которой мог бы жениться… Что же ты молчишь? Ты не против, что я думаю о прошлом?

– Почему я должна быть против, Саймон? Разве не все думают о прошлом в саду, где мужчины и женщины отдыхают в тени деревьев? Не это ли наше прошлое, все, что от него осталось, эти мужчины и женщины, эти призраки под деревьями… наше счастье, наша действительность?

– Для меня – квадратная серебряная пряжка туфли и стрекоза…

– А для меня – поцелуй. Представь, как двадцать лет назад шесть маленьких девочек сидели перед мольбертами на берегу озера и рисовали кувшинки, я тогда впервые увидела красные кувшинки. И вдруг поцелуй, вот так, сзади в шею. И весь оставшийся день рука моя тряслась так, что я не могла рисовать. Я доставала часы и отмечала время, когда позволю себе думать о поцелуе, причем всего пять минут, – как он был дорог мне, этот поцелуй седовласой старушки с бородавкой на носу, матери всех моих поцелуев за всю мою жизнь. Кэролайн, Хьюберт, идемте.

Они миновали клумбу и пошли дальше уже вчетвером, и вскоре стали совсем маленькими и полупрозрачными на фоне деревьев, среди всполохов света и теней, которые проплывали по их спинам большими трепещущими пятнами.

На овальной цветочной клумбе улитка, чью раковину минуты на две окрасило в красный, синий и желтый тона, теперь слегка пошевелилась в своем панцире и медленно поползла по комкам рыхлой земли, которые то и дело откалывались и катились вниз под тяжестью улитки. Похоже, перед ней была определенная цель, что отличало ее от необычного, крупного и угловатого зеленого насекомого, которое попыталось было пересечь улитке путь, застыло на мгновение, пошевелило усиками, словно в раздумье, как вдруг так же резко и странно метнулось в противоположном направлении. Бурые скалы над глубокими впадинами зеленых озер; плоские, словно клинки, деревья, извивающиеся от корней до верхушек; круглые валуны из серого камня, обширные поверхности тонкой мятой хрустящей ткани – все это лежало на пути улитки от одного стебля к другому, на пути к цели. Не успела она решить, обойти ей свернувшийся куполом сухой лист или же двинуться напролом, как возле клумбы раздались шаги других людей.

На сей раз это были двое мужчин. На лице младшего из них застыло выражение, пожалуй, даже чрезмерного спокойствия; он поднимал взгляд и пристально смотрел перед собой, пока говорил его собеседник, а едва тот умолкал, опускал глаза и лишь после долгой паузы что-то отвечал, а порой и вовсе молчал. У мужчины постарше была странная, неровная и шаткая походка: он резко выбрасывал вперед руку и вскидывал голову, как нетерпеливая лошадь извозчика, уставшая ждать у дома, вот только у мужчины эти жесты были нерешительными и бессмысленными. Говорил он почти без умолку, улыбался сам себе и продолжал болтать дальше, словно улыбка и была ответом. Он говорил о духах – душах умерших, которые, по его словам, даже сейчас рассказывали ему всякие странные вещи о своем пребывании в Раю.

– Древние, Уильям, называли Раем Фессалию96, а теперь, из-за этой войны, материя духа носится меж холмов, словно раскаты грома. – Он сделал паузу, будто прислушиваясь, улыбнулся, дернул головой и продолжил: – Берешь маленькую электрическую батарейку и кусок резины для изоляции провода – отделения? – изоляции? – ладно, это все мелочи, не будем вдаваться в подробности, которые все равно не поймут, – короче говоря, устанавливаешь приборчик в любом удобном месте у изголовья кровати, скажем, на изящной тумбочке из красного дерева. Когда рабочие под моим руководством все как следует установят, вдова прикладывает к прибору ухо и вызывает духа знаком, как условлено. Женщины! Вдовы! Женщины в черном…

Тут он, по-видимому, заметил вдалеке женское платье, которое в тени показалось ему лилово-черным. Он снял шляпу, положил руку на сердце и поспешил к ней, что-то бормоча и лихорадочно жестикулируя. Однако Уильям ухватил его за рукав и кончиком своей трости коснулся цветка, чтобы отвлечь внимание старика. Тот с минуту глазел на бутон в каком-то смятении, затем поднес ухо и, казалось, стал отвечать на доносившийся из него голос, начав рассказывать о лесах Уругвая, где он путешествовал сотни лет назад в компании красивейшей женщины Европы. Долго еще слышалось его бормотание о лесах Уругвая, укрытых восковыми лепестками тропических роз, о соловьях и морских пляжах, о русалках и утопленницах, а Уильям уводил его все дальше, и все заметнее на его лице становилось выражение стоического терпения.

Почти вслед за ними – достаточно близко, чтобы жестикуляция старика вызвала легкое недоумение, – шли две пожилые женщины из низов среднего класса: одна – полная и грузная, вторая – румяная и бойкая. Как и большинство людей их происхождения, этих женщин явно завораживали всяческие проявления эксцентричности, свидетельствующие о помутнении рассудка, особенно у зажиточных людей, но они все же были слишком далеко, чтобы с уверенностью сказать, просто эксцентричны или действительно безумны жесты старика. Некоторое время они молча разглядывали старика со спины и лукаво переглядывались, а затем рьяно продолжили выстраивать свой сложнейший диалог:

– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…

– Мой Берт, сестренка. Билл, дедушка, старик, сахар

Сахар, мука, селедка, зелень,

Сахар, сахар, сахар.

[В горячем неподвижном воздухе они складывали вокруг себя мозаику из этих людей и товаров, и каждая решительно вносила в узор свой вклад, не отрывая от него взгляда, не обращая никакого внимания на те разноцветные фрагменты, которые так настойчиво впихивала на свои места подруга. И все же в этом соревновании – не то из-за количества родственников, не то из-за большей беглости речи – победила худенькая, а грузная поневоле смолкла. И та продолжила:

– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…]

Полная женщина с недоумением смотрела сквозь пестрый узор из летящих слов на цветы, прохладные, стойкие и прямо растущие из земли. Она видела их так же, как человек, только что очнувшийся от глубокого сна, видит медный подсвечник, непривычно отражающий свет; он закрывает и открывает глаза, снова видит подсвечник и, наконец, полностью просыпается и смотрит на него не моргая. Так и полная женщина остановилась напротив овальной клумбы и перестала даже притворяться, будто слушает спутницу. Слова летели мимо, а она стояла там, медленно покачивая верхней частью тела вперед и назад, и смотрела на цветы. Потом она предложила найти удобное место и выпить чаю.