Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 12

(3)

Сегодня утром моя мать оторвала меня от чтения книги и позвала к себе на разговор. Я нашла ее в маленькой комнатке, где обычно сидит мой отец, занимаясь судебными списками45 и другими юридическими бумагами. Именно там сидит моя мать, когда исполняет обязанности главы семьи. Я сделала глубокий реверанс, думая, что уже догадалась, зачем она послала за мной.

Перед ней лежал лист, исписанный мелким почерком. Она велела прочесть его вслух, но, прежде чем я успела взять в руки бумагу, мать воскликнула: «Нет, я сама тебе расскажу».

– Дочь моя, – торжественно начала она, – тебе давно пора замуж. В самом деле, лишь неспокойная ситуация в стране, – вздохнула она, – и наши собственные затруднения так надолго отсрочили это. Ты сама-то часто думаешь о браке? – Она посмотрела на меня, хитро улыбнувшись.

– Я не хочу покидать вас, – ответила я.

– Ну что ты, дитя мое, не говори как ребенок, – рассмеялась она, хотя я думаю, что моя привязанность ей польстила.

– Кроме того, если выйдешь замуж за того, кого выберу я, – она постучала пальцем по документу, – далеко ехать не придется. Ты могла бы, к примеру, управлять землями Керфлинга, чьи владения примыкают к нашим, и стать хорошей соседкой. Владеет ими сэр Эмиас Бигод, представитель древнего рода. Думаю, это самая подходящая партия, о какой мать может мечтать для своей дочери, – рассуждала она, поглядывая на лежащий перед ней документ.

Поскольку я видела сэра Эмиаса всего один раз, когда тот возвращался домой вместе с моим отцом после заседаний в Норидже, и поскольку тогда наше общение ограничилось лишь чинным предложением бокала вина и реверансом с моей стороны, мне нечего было добавить к словам матери. Я знала только, что у сэра Эмиаса красивое искреннее лицо, а если в его волосах и была седина, то не такая сильная, как у моего отца, да и земли его действительно граничили с нашими, так что мы вполне могли бы жить вместе долго и счастливо.

– Ты должна знать, дочь моя, что замужество, – продолжала мать, – это великая честь и тяжкое бремя. Выйдя замуж за такого человека, как сэр Эмиас, ты станешь не только главой его семьи, что уже немало, но и главой его рода на веки вечные, а это еще более ответственно. Мы не говорим о любви так, как поет этот ваш бард, – как о страсти, огне и безумии.

– Он всего лишь выдумщик, матушка, – выпалила я.

– В реальной жизни такого не бывает, по крайней мере мне думается, что это редкость. – Мать привыкла все обдумывать, прежде чем говорить. – Однако это не имеет отношения к делу. Вот, дочь моя, – и она развернула передо мной документ, – письмо от сэра Эмиаса твоему отцу; он просит твоей руки и желает знать, есть ли другие предложения и какое у тебя приданое. Он сообщает нам, что именно дает со своей стороны. Отдаю этот документ тебе, чтобы ты сама прочитала и решила, справедливо ли такое соглашение.

Я уже знала, какие земли и деньги мне полагаются; знала я и то, что раз у отца нет других дочерей, то приданое мое будет немалым.

Чтобы остаться в этом краю, который мне так люб, и жить рядом с матерью, я согласна и на меньшее, чем мне положено как по деньгам, так и по угодьям. Однако серьезность этого обязательства будто прибавила мне несколько лет, когда я получила от матери свиток. С самого детства я постоянно слышала, как родители говорили о моем замужестве, и за последние два-три года, насколько я знаю, было рассмотрено несколько брачных соглашений, которые так ни к чему и не привели. Однако молодость уходит, и мне давно пора решаться на союз.

Конечно, я долго думала, пока в полдень не прозвенел обеденный колокольчик, об огромной чести и бремени брака, как рассуждала о нем матушка. Никакое другое событие в жизни девушки не сулит столь же значительных перемен, ведь если в отцовском доме она была тенью и не привлекала особого внимания, то замужество внезапно придает ей вес, который нельзя не замечать и с которым отныне будут считаться. Это, конечно, в том случае, если брак сложится удачно. И каждая девушка ждет этой перемены с интересом и тревогой, ибо станет ясно, быть ей вечно почтенной и авторитетной женщиной, как моя мать, или же у нее нет ни веса, ни ценности. Ни в этой жизни, ни в следующей.

И если я удачно выйду замуж, на меня ляжет бремя великого имени и обширных земель; многочисленные слуги будут называть меня госпожой; я стану матерью сыновей; в отсутствие мужа я буду управлять его людьми, заботясь о стадах и посевах и следя за его врагами; в шкафах я буду хранить добротное белье, а сундуки мои будут набиты пряностями и припасами; своей иглой я исправлю и восстановлю то, что поизносилось и пострадало от времени, поэтому, когда я умру, моя дочь обнаружит в шкафах множество изысканных нарядов, причем в лучшем состоянии, чем они достались мне. И когда я умру, местные жители будут три дня приходить к моему телу, молясь и говоря только хорошее, и по воле моих детей священник отслужит мессу за упокой моей души, и в церкви во веки веков будут гореть свечи.

(4)

Посреди этих размышлений меня сперва прервал обеденный колокольчик – опаздывать нельзя, иначе помешаешь молитве сэра Джона и останешься без пудинга, – а затем, когда я хотела вернуться к своим мечтам о замужестве, мой брат Джереми настоял, чтобы мы прогулялись с Энтони, главным управляющим моего отца, не считая матери, разумеется.

Энтони – грубый человек, но мне он нравится, ведь он верный слуга и знает о земле и овцах столько, сколько не знает ни один другой человек в Норфолке. Именно он в прошлый Михайлов день проломил голову Ланселоту за сквернословие в адрес моей матери. Он вечно ходит по нашим полям и, как я ему говорю, знает их лучше и любит их больше, чем любой другой человек. Он привязан к этому клочку земли и видит в нем множество красот и прелестей, которые мужчины обычно видят в своих женах. А поскольку мы таскаемся за ним с тех пор, как научились ходить, часть его привязанности передалась и нам; Норфолк и местный приход Лонг-Уинтон для меня как родная бабушка: нежная покровительница, дорогая, знакомая и молчаливая, с которой мы однажды еще встретимся. Какое блаженство было бы никогда не выходить замуж и не стареть, а провести всю жизнь бесхитростно и умиротворенно среди деревьев и рек, ведь только среди них можно сохранить спокойствие и детскую непосредственность, несмотря на все беды этого мира! Замужество или любая другая большая радость затуманят ясный взгляд, которым я пока еще обладаю. И при мысли о том, что его можно потерять, я глубоко в душе воскликнула: «Нет, никогда я не оставлю тебя ни ради мужа, ни ради любовника», – и тут же принялась гоняться за кроликами по пустоши с Джереми и собаками.

День был холодный, но ясный, словно солнце сделано из сверкающего льда, а не из огня, да и лучи его – длинные сосульки, которые тянутся от неба к земле. Они разбивались о наши щеки и мелькали над болотом. И вся округа казалась пустой, если не считать нескольких шустрых кроликов, но целомудренной и прекрасной в своем одиночестве. Мы бегали, чтобы согреться, и болтали, когда в жилах бурлила кровь. Энтони шел прямо, как будто его походка была лучшей в мире защитой от холода. Конечно, когда мы подходили к сломанной изгороди или к силкам для кроликов, он снимал перчатки, опускался на колено, словно на улице лето, и осматривал их. Однажды мы наткнулись на странного человека: ссутулившись, он шел по дороге, одетый во что-то ржаво-зеленое и будто потерянный. Энтони крепко держал меня за руку; по его словам, то был преступник, укрывшийся в святилище и вышедший за дозволенные пределы в поисках пищи. Он грабитель или убийца, а может, просто должник. Джереми клялся, что видел кровь на его руках, но Джереми – всего лишь мальчик, которому хотелось защитить нас всех своим луком и стрелами.