Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 10

– Выходит, вы здесь часто занимаетесь? – спросила я, несколько озадаченная поведением этого странного человека.

– У меня почти нет времени, – ответил он довольно резко, словно после моего вопроса в нем вдруг проснулся фермер. – Зимними вечерами я люблю читать что-нибудь легкое, и по утрам тоже, если рано проснусь. Иногда беру бумаги в постель. Читаю, чтобы уснуть. Семейные имена легко запоминаются, сами собой. Но я, к сожалению, сроду не был силен в науках.

Спросив моего разрешения, он раскурил трубку и начал пускать большие клубы дыма, раскладывая тома перед собой по порядку. Но я продолжала держать в руках первую книгу, пачку пергаментных листов, и он, казалось, не замечал ее отсутствия.

– Полагаю, вам было бы жаль расстаться хоть с чем-то из этих бумаг? – рискнула спросить я, прикрыв свое истинное желание смешком.

– Расстаться? – повторил он. – С чего бы мне расставаться? – Мистер Мартин, очевидно, не понял намека, а мой вопрос не вызвал у него подозрений, чего я так боялась. – Нет-нет, – продолжал он, – я нахожу их слишком ценными. Мисс, эти старые бумаги раньше помогали мне отстаивать свои права в суде; кроме того, людям нравится, чтобы рядом была семья; я бы чувствовал себя, ну, вы понимаете, немного одиноким без дедушек и бабушек, дядей и тетушек, – он говорил так, словно признавался в своей слабости.

– Вполне вас понимаю, – сказала я.

– Осмелюсь предположить, мисс, что и вам знакомо это чувство, а здесь, в столь уединенном месте, родня ценится гораздо выше, чем вы можете себе представить. Я часто думаю о том, что без своих родственников и знать не знал бы, как скоротать время.

Ни мои, ни его слова, которые я пытаюсь процитировать, не могут в полной мере передать то странное ощущение от его рассказа: будто все эти родственники – дедушки времен Елизаветы40, а то и бабушки времен Эдуарда IV41 – так сказать, просто притаились за углом. В его голосе, однако, не было ни капли гордости за своих предков – только личная привязанность сына к родителям. Все поколения, казалось, представали в его сознании в одном и том же чистом свете. Это был не совсем свет сегодняшнего дня, но и не тот, что мы обычно называем светом прошлого. Никакой романтики – только здравомыслие и свет, в котором фигуры прошлого казались солидными, основательными и, пожалуй, очень похожими на то, какими они были при жизни.

Нетрудно вообразить, как Джаспер Мартин возвращается с фермы и с полей и уединяется здесь ради общения со своими предками; как он слышит их голоса почти так же, как голоса рабочих, доносящиеся с полей через открытое окно в жаркий солнечный день.

Теперь, вспоминая свое первоначальное намерение спросить, не продаст ли он эти бумаги, я почти краснела: настолько это казалось неуместным и дерзким. К тому же, как ни странно, на время меня оставил привычный антикварный пыл. Вся моя тяга к старинным вещам, ко всем этим мелким приметам возраста, исчезла, потому что они вдруг показались мне случайными, пустяковыми и совершенно несущественными по сравнению с тем, что стояло за ними на самом деле. В случае с предками мистера Мартина антиквару просто нечего было делать – ровно так же, как и не нужен был сам антиквар для того, чтобы изложить историю этого человека.

Они, сказал бы он мне, такие же люди из плоти и крови, как и я, а тот факт, что они мертвы уже пять столетий, меняет их не больше, чем стекло, которым вы накрываете холст, меняет картину под ним.

И если предложение о покупке было дерзостью, то просьба одолжить казалась вполне естественной, пускай и глуповатой.

– Что же, мистер Мартин, – сказала я с меньшим рвением и трепетом, чем могла бы ожидать от себя в подобных обстоятельствах, – я подумываю остановиться на неделю или около того в вашем округе, в отеле “Swan” в Гартеме, и буду очень признательна, если вы одолжите мне эти бумаги на время моего пребывания, чтобы я могла просмотреть их. Вот моя визитка. Мистер Лэйтом (крупный здешний землевладелец) расскажет вам обо мне все. – Я догадывалась, что мистер Мартин не тот человек, которому следует доверять порывам великодушия.

– О, мисс, да бросьте, – небрежно бросил мистер Мартин, как будто моя просьба не заслуживала особого внимания. – Если вам так нравятся эти старые бумаги, можете с ними ознакомиться.

Однако он, по-видимому, все же удивился, и поэтому я добавила:

– Я с большим интересом отношусь к семейным историям, даже если они не мои собственные.

– Пожалуй, это и правда занимательно, если у вас есть время на чтение, – вежливо согласился мистер Мартин, хотя мне показалось, что его мнение о моих умственных способностях порядком ухудшилось. – Что именно вам интересно? – спросил он, протягивая руку к хозяйственным журналам Джаспера и племенным книгам Уиллоби.

– Что ж, начну, пожалуй, с вашей бабки Джоан, – сказала я, – мне нравится начинать с истоков.

– Прекрасно, – улыбнулся он, – хотя я не думаю, что вы найдете там что-то необычное; она была такой же, как и все мы, – ничем не примечательной, насколько я могу судить…

И все же я ушла с дневником Джоан под мышкой; Бетти настояла на том, чтобы завернуть его в коричневую бумагу, дабы скрыть необычность содержимого, ведь я решила нести его сама, а не отправлять с мальчишкой, который развозит письма на велосипеде.

(1)

Нынешнее положение дел, которое, как говорит моя матушка, менее безопасное и менее счастливое, чем когда она была девочкой, заставляет нас держаться в пределах наших собственных владений. После наступления темноты, а в январе солнце садится ужасно рано, мы не должны покидать пределов поместья; мать выходит на улицу с большой связкой ключей, когда становится слишком темно, чтобы шить. «Все здесь?» – кричит она и звонит в колокольчик на тот случай, если кто-то из наших мужчин еще работает в поле. Затем она запирает ворота на замок и таким образом отгораживает нас от мира. Иногда я бываю смелой и безрассудной, когда над землей, сверкающей от инея, восходит луна, и мне кажется, будто я чувствую, как вся эта свободная и прекрасная страна: вся Англия, и море, и суша – обрушивается, словно морские волны, на наши железные ворота, снова и снова разбиваясь о них на протяжении длинной непроглядной ночи. Однажды я вскочила с кровати и влетела в комнату матери с криком: «Впустите их! Впустите их! Мы умираем от голода!» «Там солдаты, дитя мое, – кричала она, – или ты слышала голос отца?» Она подбежала к окну, и мы вместе смотрели на серебристые поля, и все было спокойно. Но я не могла объяснить, что именно мне послышалось; она велела мне идти спать и быть благодарной за то, что между мной и миром есть крепкие врата.

Но в другие ночи, когда дует дикий ветер и луна скрывается за налетевшими тучами, я рада придвинуться поближе к камину и думать о том, что все те злодеи, которые рыщут по переулкам и прячутся сейчас в лесах, не смогут прорваться в наши огромные ворота, как бы они ни старались. Прошлая ночь была именно такой; они часто приходят зимой, когда мой отец в Лондоне, все братья в армии, кроме младшего, Джереми, а маме приходится вести хозяйство, командовать людьми и следить за соблюдением распорядка. После того как церковный колокол пробьет восемь раз, мы не можем жечь свечи и поэтому сидим у горящих поленьев со священником Джоном Сэндисом и одним или двумя слугами, которые спят с нами в доме. Затем моя мать, которой не сидится без дела даже после наступления темноты, сматывает пряжу в клубок, чтобы легче вязалось, в большом кресле у камина. Когда шерсть запутывается, она сильно ударяет железной кочергой, так что искры пламени разлетаются во все стороны; она наклоняется еще ближе к рыжевато-коричневому свету, и можно рассмотреть ее благородную внешность, несмотря на возраст – ей больше сорока, – и глубокие морщины, которыми долгие раздумья исполосовали ей лоб. На матери тонкий льняной чепец, плотно прилегающий к голове, взгляд глубокий и строгий, а щеки цвета зимних яблок. Быть дочерью этой женщины – великое счастье, и я надеюсь, что когда-нибудь такая же власть будет и у меня. Она правит всеми нами.