Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ) - Мадьяр Рина - Страница 7

Дверь открывается бесшумно.

Я не слышу шагов, только чувствую, как воздух в крошечной комнате сдвигается, становится плотнее, наполняется знакомым холодом и едва уловимым запахом снега на шерсти. Я не открываю глаза. Притворяюсь спящей. Дышу ровно, сквозь спазм в груди.

Он стоит рядом и даже не глядя, я знаю, что это Канцлер.

Потом его пальцы осторожно касаются моего запястья. Я вздрагиваю, не в силах больше притворяться. Открываю глаза. В темноте я различаю лишь его очертания, высокую тень, склонившуюся над моей койкой. Его лицо в полумраке просто бледное пятно, но я чувствую на себе тяжесть взгляда.

— Дышишь с трудом, — говорит он тихо. — Глупо надрываться в первый же день.

Я хочу ответить, что выбора у меня не было, но из горла вырывается лишь хрип. Я снова начинаю кашлять, судорожно, тело сжимается от боли, кашель рвет грудь изнутри.

Канцлер не убирает руку, всё также держит мое запястье, его большой палец лежит на пульсе. Другой рукой что-то ищет и потом я слышу легкий стук глины о дерево.

— Сядь, — приказывает мужчина строго.

С трудом отталкиваюсь от матраса. Он помогает, подкладывает руку под спину. Его прикосновение обжигает даже через ткань рубахи. В темноте он протягивает мне маленький глиняный бутылек, круглый, шершавый на ощупь.

— Пей. По одному маленькому глотку утром и вечером. Не пропускай. Она безопасны, на травах. Поможет от кашля и боли в груди.

Небольшая бутылочка теплая, будто только что из печи. Откупориваю восковую пробку. Запах бьет в нос и я различаю что-то мятное, что-то древесное и сладковатое.

Делаю маленький глоток. Настойка обжигает язык, затем разливается теплой волной по горлу, спускается в грудь. Отдалённо напоминает сироп из солодки от кашля, но это другое, слишком стремительно. Почти сразу жгучая боль там притупляется, превращается в глухое, терпимое нытье. Дышать становится легче. Я делаю глубокий, пробный вдох. Воздух идет глубже, не упираясь в тот самый привычный затор под ребрами.

Я смотрю на него в темноте. Хочу спросить зачем. Зачем все это. Прятать, лечить, рисковать. Но слова застревают где-то между мыслью и горлом. Может, потому что я Лин. А Лин немая.

Он смотрит на мои руки, лежащие на одеяле.

— Завтра будет легче, — говорит он, отступая на шаг и его фигура растворяется в темноте у двери.

— Спи, Лин.

Дверь закрывается так же бесшумно, как и открылась. Я сижу, сжимая в ладонях маленький глиняный бутылек. Тепло от него проникает в кожу, смешивается с остаточным теплом настойки внутри. Боль отступает, уступая место тяжелой, почти одурманивающей усталости. Я прячу лекарство под тонкий матрас, ложусь. Запах полыни и его присутствия еще висит в воздухе.

Засыпаю, так и не поняв, было ли это наяву.

Утро начинается со странной тишины. Я открываю глаза, ожидая увидеть над собой хмурое лицо Аграньи. Но в дверном проеме стоит Кия. Та самая, что вчера сунула мне самую тяжелую корзину. В ее руках — деревянная миска с парой вареных яиц, ломтем свежего хлеба с маслом и кружка парного молока и вижу странный осторожный взгляд девушки, словно она ждала, пока я проснусь сама.

— Доброе утро, — тихо говорит она и ставит миску на табурет. — Агранья говорит, сегодня ты помогаешь на кухне. С овощами. Белье сегодня сменные девочки постирают.

Я молча киваю, не веря своим ушам. Кия задерживается на секунду, ее взгляд скользит по моим спрятанным под платком волосам, по лицу.

— Если… если что-то заболит, скажи, — бормочет она и быстро уходит, словно боится, что ее укорят за эти слова.

Поднимаюсь. Тело ноет, но уже не так, как вчера, дышится мягко и ровно. Осторожно делаю глоток из глиняного бутылька. Горькая волна смывает остатки сна. Завтракаю и отправляюсь на кухню.

Агранья, хмурая, как всегда, тычет в сторону угла, где на столе лежит мешок с картофелем и луком.

— Чисти. Аккуратно. Чтобы отходов меньше.

Это все. Ни окрика, ни язвительного замечания. Она разворачивается и уходит, что-то бурча себе под нос, а я сажусь на низкую скамью, беру в руки нож. Он острый, хорошо отточенный. Работа монотонная, медитативная. Я чищу картофель, срезая тонкую кожуру. Никто не подходит, не толкает, не бросает мне под ноги дополнительную работу. Девушки, моющие пол в другом конце кухни, перешептываются, поглядывая в мою сторону, но ничего не предпринимают.

В обед мне вместе со всеми дают большую порцию тушеной баранины с ячменной кашей. И даже место за столом — не в углу, а рядом с другими кухонными девушками. Они едят, не глядя на меня, но и не отодвигаются.

И тогда я вспоминаю его слова в темноте. «Завтра будет легче». Выходит, он не имел в виду только боль в груди?

Глава 10

После обеда меня отправляют не в прачечную, а в кладовую перебирать и сортировать запасы сушеных яблок и грибов. Работа чистая, спокойная. Я сижу одна в прохладном полумраке, вдыхаю запах специй и сушеных трав. Мои пальцы, вчера красные и пульсирующие, сегодня лишь слегка побаливают. Я смотрю на них, перебирая сморщенные дольки яблок, и думаю о маленьком глиняном бутыльке, спрятанном в моей каморке. О его ночном визите, быстром и безмолвном, как визит призрака.

Он что-то сказал. Или сделал. Невидимая рука коснулась механизма жизни в этом поместье, и шестеренки, давившие на меня, со скрипом провернулись иначе.

Мысли крутятся вокруг этого. Вокруг него. Его ночного визита, который мог бы и присниться, если бы не бутылек в моих руках и не новый шерстяной камзол, висящий сейчас на перекладине в каморке. Он не просто приказал. Он перенастроил что-то в самом воздухе поместья. Агранья больше не смотрит на меня с открытой злобой, Кия и другие девушки избегают встреч взглядом, но и не толкают. Я стала невидимой в новом смысле — меня не замечают, но и не трогают. Как мебель. Как часть интерьера.

Я заканчиваю с яблоками, принимаюсь за грибы. Они хрупкие, крошатся в пальцах. Нужна осторожность. Я погружена в это простое действие, когда слышу шаги за дверью кладовки. Тяжелые, уверенные, не женские. Не слуги. Я замираю, кулак сжимает горсть сушеных лисичек.

Дверь открывается. В проеме — незнакомый стражник в алом плаще. Молодой, с жестким, обветренным лицом и оценивающим взглядом. Он окидывает меня взглядом — скучным, без интереса. Видит немую служанку в темном платье, с головой, туго повязанной платком, за столом с грибами.

— Ты, — бросает он. — Кухня. Тащи два мешка муки из подвала. Быстро.

Он даже не ждет кивка. Разворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в каменном коридоре. Приказ ясен. Это проверка? Или просто удобно — рядом оказалась первая же служанка.

Я медленно разжимаю пальцы, отряхиваю их от крошек грибов. Поднимаюсь. Ноги немного одеревенели от долгого сидения. Выхожу в коридор, иду к узкой, крутой лестнице, ведущей в подвал. Туда, где Лира красила мне волосы.

Подвал холодный, сырой. Воздух пахнет землей, влажным камнем и съестными припасами. Ряды полок, бочки, мешки. Я нахожу мешки с мукой. Они тяжеленные, тело Мистреи, даже ослабленное, странным образом восприняло все эти дни тяжелой работы. В нем появилась какая-то упругая, жилистая выносливость, которой не было у принцессы. Яростная воля к выживанию переплавила слабость во что-то другое.

Я наклоняюсь, обхватываю первый мешок. Спина тут же протестует острым уколом. Я стискиваю зубы, перекидываю мешок через плечо. Он давит, заставляя согнуться. Делаю шаг, потом другой. Лестница. Это самое страшное. Я цепляюсь свободной рукой за скользкие каменные стены, поднимаюсь, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Один неверный шаг — и кубарем вниз вместе с этой тяжестью.

Я делаю это. Оставляю мешок у выхода из подвала, у кухонной двери, и возвращаюсь за вторым. Второй дается еще тяжелее. Пот вышибает из-под платка, я тяжело дышу, но в груди, к моему удивлению, нет того старого, рвущего спазма. Только здоровое, физическое напряжение.

Тащу второй мешок. Когда ставлю его рядом с первым, из кухни выходит тот же стражник. Он смотрит на мешки, потом на меня. Его взгляд задерживается на моих руках, впившихся в грубый холст, на моей согнутой спине.