Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ) - Мадьяр Рина - Страница 42

Крик выходит каким-то сдавленным и слабым, но я не оставляю попыток, бью ладонью в дверь. Но всё тщетно. Никто словно не слышит меня. Рядом есть хоть одна живая душа? Или меня заперли здесь, чтобы навсегда забыть?

Кажется, в какой-то миг я начинаю слышать шаги. Они разносятся далеко, словно кто-то тяжело спускается по лестнице. С каждым шагом моё сердце начинает биться всё чаще, а разум подсказывает, что ничего хорошего ждать не приходится.

Дверь отворяется, и в проёме появляется огромный мужчина, но даже в тусклом свете оконца я вижу медный отблеск на его волосах.

— Вот и наша гостья очнулась, — скрипит он, шагая внутрь и запирая за собой двери на ключ. — Дочь моя, не рада меня видеть?

Глава 59

Я отступаю на шаг, пока спина не упирается в холодную каменную стену, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, потому что передо мной стоит тот, кого я знаю только по чужим воспоминаниям, тот, кто бросил Мистрею на смерть, тот, кто теперь смотрит на меня глазами, полными такой холодной, пробирающей до костей ненависти, что мне становится трудно дышать.

— Как ты, дочь нашего дома, могла замуж за этих варваров пойти? — почти рычит он, и его голос гулко разносится по подвалу, заставляя стены содрогаться, а где-то сверху осыпается каменная крошка. — Лучше бы тебя отравили в замке, чем видеть, как ты продаёшься врагу. Но теперь службу мне сослужишь, и я уничтожу этого канцлера, а потом и до императора доберусь. А ты, смотри, может и живой останешься, но только по моей милости.

Внезапно, глядя на это перекошенное от ярости лицо, я понимаю, что страх, который сковал меня при виде отца, вдруг начал отступать.

— По вашей милости меня казнить должны были, — говорю, и голос не дрожит, хотя внутри всё трепещет как осиновый лист.

— И это была бы честь, защитить семью ценой своей жизни! — рявкает он, делая шаг ко мне. — Если бы ты не сбежала, а покорно приняла казнь, нас не искали бы. Твоя смерть дала бы нам время подготовиться, нанести удар, вернуть то, что принадлежит нам по праву, а ты всё испортила своим трусливым бегством.

Я смотрю на него и вижу, как эта вера горит в его глазах, делая их безумными и страшными, как он действительно считает себя правым, как он действительно считает, что смерть собственной дочери — это достойная плата за его амбиции.

— Вы бросили меня, — говорю, и голос срывается, становится тише, но в нём появляется что-то острое, колючее. — Вы оставили меня умирать, вы наняли убийц, чтобы добить, и теперь вы говорите о чести семьи?

— Честь семьи выше всего, Мистрея, — на его губах появляется холодная, жестокая усмешка. — Ты всегда была слабой, больной, никчёмной, и отец, твой дед, ошибался, когда надеялся, что из тебя выйдет толк. А теперь ты ещё и предательница, связавшаяся с врагом.

Я чувствую, как внутри поднимается обжигающая злость и делаю шаг вперёд

не помня себя, поднимаю руку, пытаясь призвать камни, пытаясь почувствовать их древнюю, успокаивающую песню, но внутри пустота, только глухая, давящая тишина, и я ничего не чувствую, ничего, кроме холода камней под ногами и собственного бешеного сердцебиения.

— Не старайся, — смеётся он, и его смех гулко отражается от стен. — Стены этой камеры замешаны с пылью энергоподавляющих камней, так что свою жалкую магию оставь при себе. Здесь ты никто, Мистрея, просто девчонка, которая думала, что может стать кем-то.

Я опускаю руку, чувствуя, как внутри всё обрывается, как последняя надежда рассыпается в прах, и понимаю, что без магии я никто, просто девушка в грязном, разорванном платье, запертая в подвале, и единственный, кто может меня спасти, даже не знает, где я.

— Ты нужна мне живой, — говорит он, подходя ближе, и я вижу каждую морщину на его лице, каждый седой волос в его рыжей шевелюре. — Не потому что я забочусь о тебе, нет, ты просто приманка для твоего драгоценного канцлера. Если он правда любит тебя, то придёт, и тогда он пожалеет об этом. Молись, чтобы он оказался умнее и не сунулся сюда, — говорит он тихо. — Тогда, возможно, ты останешься в живых. А если нет, что ж, вы умрёте вместе.

Дверь захлопывается с глухим стуком, ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна в полумраке, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие, бессильные, солёные.

Дэйнар, пожалуйста, не приходи, шепчу я в пустоту, но слова тонут в тишине, и только капли воды где-то в углу отбивают бесконечный, монотонный ритм. Пожалуйста, не приходи, потому что если ты попадёшь в эту ловушку, я никогда себе этого не прощу.

Слёзы высыхают быстро, потому что плакать здесь, в этой сырой темноте, бесполезно, да и не хочется давать им ещё одно удовольствие видеть мою слабость. Я вытираю лицо подолом грязного платья, приглаживаю растрепавшиеся волосы и сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, там, где под потолком пробивается тусклый свет, чтобы хоть немного видеть происходящее вокруг.

Время тянется медленно, кажется, прошло несколько часов, а может, всего ничего, я уже не различаю, когда слышу шаги за дверью.

Уже через несколько мгновений на пороге появляется брат Мистреи с деревянным подносом в руках, на котором стоит миска. Он высокий, с хищным лицом и глазами цвета болотной тины.

— Ешь, — звучит его надменный приказ. — Не надейся, что кто-то будет кормить тебя с ложечки. Ты теперь не принцесса и не невеста канцлера, а обычная пленница, и твоя жизнь зависит от того, насколько ты будешь послушной.

Я кидаю взгляд на серую отправтительную жижу с, кажется, чёртсвым хлебом и перевожу удивительно спокойный взгляд на брата.

— Зато сейчас ты мне еду носишь, — говорю тихо в надежде, что это прозвучит с достоинством. — А я выбираю, есть мне или нет.

— Ты забываешься, сестрица, — цедит он сквозь зубы. — Ты здесь не для того, чтобы выбирать. Ты приманка, и приманки не имеют права голоса.

— Приманка, которая не желает ею быть, — отвечаю холодно. — Что будет с приманкой, которая не ест, не пьёт и не сотрудничает? Вы не можете меня убить, я нужна вам живой, чтобы заманить канцлера. А значит, вы будете уговаривать, упрашивать, заставлять, но я всё равно не стану вашей послушной куклой.

Глава 60

Брат Мистреи не успевает ответить, потому что в этот момент где-то наверху раздаётся оглушительный взрыв, от которого стены подвала содрогаются, а с потолка сыплется мелкая каменная крошка, забиваясь в волосы и за воротник платья. Я чувствую, как пол под ногами ходит ходуном, будто сама земля решила разверзнуться, и машинально прижимаюсь спиной к стене, чтобы не упасть.

Снаружи доносятся крики, звон мечей, топот множества ног, и всё это сливается в один сплошной гул, от которого закладывает уши, а сердце начинает колотиться сильнее, потому что я знаю, что это он. Это Дэйнар. Он пришёл за мной, несмотря на то, что это явная ловушка именно для него.

Брат бледнеет, его лицо становится белым как полотно, и он хватается за рукоять меча, но пальцы дрожат, и я вижу, как он боится, как его глаза мечутся между мной и дверью, будто он не знает, что делать, оставаться или бежать.

Где-то внутри меня разгораются нотки злорадства. Вот этот вот наследник прикрывался слабой и болеющей сестрой, чтобы вернуть королевство? Смешно. Наверняка, Мистрею и не лечили спецаильно, чтобы избавиться проще было на всякий случай. Сейчас ведь я не чувствую ни чуть той боли или слабости, что была в её теле.

— Твой драгоценный канцлер, — шипит он голосом, полным страха и злобы. — Он пожалеет, что сунулся сюда. Отец убьёт его, а потом…

Он не заканчивает, потому что в этот момент дверь, та самая массивная дверь, которую он только что запер на ключ, содрогается от мощного удара, и я вижу, как щепки летят в разные стороны, как замок трещит, не выдерживая напора. Ещё удар, и железные петли начинают гнуться, а я чувствую, как внутри поднимается надежда, такая сильная, что кружится голова.