Бюро ненормальных дел. Похититель картин - Gadezz - Страница 4

Камилла моргает, будто отойдя ото сна, и тихо произносит:

– Иногда я думаю: может, я просто устала.

Руби обменивается взглядом с Эшем, но не успевает ответить. Дверь кабинета распахивается, с грохотом ударяясь о стену, – ограничитель пора менять. Гипсовый Давид угрожающе кренится на полке. На пороге появляется Астрид. Ее ярко-синие дреды собраны в высокое гнездо на макушке. В них торчат карандаши, упаковка от мятной жвачки и, кажется, канцелярский нож.

– Есть обращение. В галерее Тейт разрастается аномальный фон. Охрана сообщает о проблемах с системой кондиционирования.

Руби мгновенно переключается. Личная философия уходит на второй план, когда появляется задача.

– Кто источник?

Астрид листает данные на планшете, блики экрана отражаются в ее очках:

– Запрос пришел от патруля. От нас – первичная верификация и оценка по ШИАД[5]. Надо выезжать.

Камилла обувается, возвращаясь в рабочий режим.

– Маскировка?

Астрид отвечает, не отрываясь от экрана:

– Контроль микроклимата. Я уже распечатала наклейки. И… – Она улыбается, оголяя брекеты с цветными резинками. – Милое фото, Бонбон.

Камилла замирает.

– О чем это ты?

Руби машет Астрид, чтобы та замолчала, но Камилла уже вытаскивает свежий выпуск газеты из-под стопки папок и таращится на него, приоткрыв рот. Астрид достает смартфон.

– Твою ж мать! – вскрикивает Камилла. – Мы на первой полосе! Погодите-ка…

Она присматривается, приближая страницу почти к носу, и по кабинету разносится вопль:

– У меня в зубах долбаный салат!

Астрид поднимает смартфон, и вспышка света съедает кабинет. Разворачивается потасовка. Так начинается самый обычный рабочий день в Бюро ненормальных дел.

Фамилия «Эшкрофт» никогда не казалась Клоду старинным холстом, покрытым благородным налетом веков. Она не украшала свитки с родословными герцогов и баронетов. Скорее он видел в ней свежий слой липкого лака, который нанесли в спешке, чтобы скрыть грубый набросок неприглядного прошлого.

Его дед был человеком деловой хватки и необъятных амбиций, который сменил прежнюю фамилию, после того как разбогател на текстиле. Дед хотел, чтобы имя звучало достойно; чтобы на балу не переспрашивали дважды; чтобы оно не резало слух аристократии; чтобы на конвертах и визитках оно смотрелось уместно. Так и появился новый род Эшкрофт.

Позже отец Клода, сэр Годфри, добавил к этой картине финальный штрих: оформил пожалование герба – ветви ясеня на молочном фоне. Весьма недурная композиция, если не присматриваться. Но Клод с юных лет подмечал изъян: в закатном свете ткань гобелена менялась, а дерево увядало на глазах, словно истина пыталась проступить сквозь зыбкую выдумку.

Однако даже после смены фамилии в аристократических кругах на семейство все равно посматривали свысока. «Новодельные, пусть и портной у них с Сэвил-роу», – шептались за спиной. Поэтому Клод с детства понимал: он должен соответствовать. Должен быть более Эшкрофтом, чем сам король – Георгом. Должен быть настоящим, а не поддельным – элегантным, выдержанным, благородным. Обязан доказать, что их род достоин уважения, даже если герб появился на стене не по праву рождения.

После того как два старших брата пали на фронтах Первой мировой, оставшись в памяти лишь застывшими фигурами в траурных рамах, сэр Годфри обзавелся молодой супругой – Клариссой. Тогда и появился на свет Клод, став последним преемником угасающего рода. Он рос в просторном особняке на окраине Лондона, с ранних лет чувствуя, что этот дом принадлежит теням прошлого гораздо больше, чем ему самому.

Увы, над их родом навис злой рок. Мать Клода перенесла тяжелую хворь, едва не отойдя на тот свет, и с той поры жизнь в ней начала выцветать. Каждое новое зачатие становилось трагедией, размывая ее рассудок, как вода размывает акварель.

Клод замечал, как она замыкалась в себе и подолгу не выходила из спальни. В такие темные дни в доме становилось так тихо, что было слышно, как скрипят половицы в соседнем крыле. В конце концов болезнь привела ее в психиатрическую лечебницу – место, о котором в семье предпочитали не распространяться, где она и закончила свои дни. Клоду было одиннадцать.

Смерть сыновей и жены надломила отца Клода. Он начал пить и терять хватку: его рука, когда-то уверенно державшая поводья семейного дела, дрожала, сжимая стакан с виски. Экономический кризис ворвался в особняк холодным сквозняком, выдувая последние остатки благополучия. Банк, хранивший их сбережения, прогорел, и положение семьи стало катастрофическим.

Попытки отца отыграться за карточным столом напоминали Клоду работу неумелого реставратора: он стремился залатать дыру в холсте, но лишь делал разрыв шире. Вещи исчезали одна за другой, будто детали натюрморта, которые стирали ластиком: сперва подлинники картин и коллекционные тома, потом мебель, затем – прислуга. От прежней роскоши остались стены, вязкая тишина, подпорченная репутация и гобелен с гербом, который выглядел как горькая карикатура на родовое достоинство. В этой шаткой, гнетущей реальности, среди пустеющих залов, и проходила юность Клода.

Став старше, он часто возвращался мыслями к матери. В его памяти ее образ был написан в технике нежной пастели: мягкие руки, скользящие по его волосам у пруда; хрупкий взгляд, в котором не было ожесточенности, а лишь усталая ласка. Клод тосковал по ее соловьиному голосу, который наполнял сад по утрам, когда дом еще нехотя пробуждается, кутаясь в утренний туман. И вместе с теми драгоценными осколками прошлого неизменно поднимался густой, осязаемый запах мастерской: аромат бумаги, терпкого угля и свежей масляной краски.

Мать любила рисовать – столько, сколько Клод себя помнил. Но после вынужденного замужества страстное увлечение выродилось в лишенный притязаний девичий досуг – занятие, которое сдержанный отец скорее терпел, чем одобрял. И если она плакала – в надежде, что ее никто не слышит, – Клод догадывался: это были слезы по безмятежному детству в отчем доме, по рисованию на веранде и по будущему, которое увядало так же неотвратимо, как камелии в заброшенной оранжерее.

Но если мать была ласковым поцелуем в прогретую солнцем макушку, то отец – тяжелой рукой на плече, пригвождающей к земле. Он неустанно повторял: «Будь безупречен – и этого достаточно». В такие мгновения, наперекор укладу, мать уводила Клода в тень, прикладывала прохладную ладонь к ссадине на его персиковой щеке и шептала: «Будь счастлив, мой мальчик. Этого достаточно».

Где-то в зазоре между «будь безупречен» и «будь счастлив» возникло его убежище – живопись. Клод впитывал любовь к искусству с младенчества. Он не выдумывал, не творил свое, а копировал. Филигранно. Одержимо. Точно. Сначала ради забавы, затем – ради выживания. Подростком он повторял старинные полотна, и вскоре его дар приметили нужные, пусть и весьма сомнительные, люди. И Клод не чувствовал вины. Для него это стало надежным подспорьем, хотя все еще недостаточным, чтобы вернуть утраченное положение.