Яд осеннего шафрана - Рейн Маримар - Страница 31

Когда небо начало светлеть, я не сразу обратила на это внимание, погруженная в свою ледяную печаль, но когда слуги пришли, чтобы привести меня в порядок и отвести на казнь, меня затрясло. Рассвет. Это означало, что осталось всего несколько мгновений, и я больше не смогу увидеть его живым.

Я сидела на пуфике перед зеркалом, пока меня причесывали отправленные Эриной служанки, их руки были неестественно мягкими, словно они боялись причинить мне боль. Мои белые волосы, которые вчера были символом моей гордости, теперь казались бледным траурным флагом. Я боялась поднять глаза на свое отражение, не желая видеть ту пустоту, что поселилась в моем взгляде.

Служанки надели на меня черное, длинное платье, которое было одновременно строгим и унизительным, как и весь этот фарс, только чудом я умудрилась перехватить сферу, пока с меня стаскивали рубаху через верх. Новый наряд сковывал движения. Затем, в качестве последнего акта милосердия или издевательства, они застегнули на моей шее тонкий кожаный ремешок – символ траура, который, я знала, должен был подчеркнуть мою подчиненность.

Платье, казалось, впитывало в себя всю липкую, удушающую атмосферу этого проклятого рассвета. Меня вели через утренние коридоры, где даже воздух, казалось, застыл от предчувствия, к площади, где уже собрались сотни зевак, фейри и люди, жадные до зрелищ и страха. Я чувствовала на себе их взгляды – смесь любопытства, ложного сочувствия и облегчения, что это происходит не с ними. Каждый шаг был пыткой, каждый вздох – колючим шипом в горле. Мне хотелось упасть, свернуться клубком и исчезнуть, но я держалась, вспоминая последние слова отца и чувствуя тяжесть холодной сферы, прижатой к груди, как единственную связь с миром, который ещё вчера был моим домом. Я шла не к казни, я шла к битве, и я должна была выглядеть достойной своего отца.

Деревянный эшафот, возведённый за одну ночь, выглядел чужеродным и громоздким посреди прекрасной, залитой первыми лучами солнца площади. Он был грубым и неотесанным, пах свежей древесиной и страхом.

Меня подвели к помосту, где уже стояла Эрина, и поставили рядом, словно мы были двумя колоннами, поддерживающими эту чудовищную сцену. Она была в траурном изумрудном платье, но ее спина была прямой, а выражение лица – отрешённым. Я всей душой хотела сбежать отсюда, но не могла сделать и шагу, чувствуя себя пригвождённой к месту невидимой силой королевского этикета и чудовищной скорби.

Конвой из четверых рыцарей в медных латах провёл папу к помосту. На нем не было ни цепей, ни оков, кроме антимагических браслетов на запястьях, но его походка была гордой и несломленной. На него был накинут простой, серый плащ, который, однако, не смог скрыть его величественной осанки. Он поднялся на помост, где уже возвышалась гильотина, и встал прямо перед ней, не дрогнув. Но мои руки задрожали, слёзы были готовы прямо сейчас хлынуть из глаз, и я заставила себя выпрямить спину и поднять подбородок, напоминая себе, что я дочь Лотторена, а не служанка, получившая нагоняй.

Папа быстро нашёл меня взглядом. Его глаза вспыхнули в свете восходящего солнца, и рассветный луч, отразившийся в них, передал мне все чувства, таящиеся внутри родительского сердца: боль, прощание, безграничную любовь. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько печали и нежности, что моё собственное сердце раскололось на тысячи осколков. Он кивнул мне, будто говоря: "Ты сильная, ты справишься", и это стало моим последним, самым важным наставлением этим утром.

Пока палач, одетый в чёрное с головы до ног, зачитывал приговор, объясняя подданным Двора преступления моего отца, я ничего не слышала. Всё смешалось в один белый шум, в гулкий, неразличимый рокот, словно мир говорил на языке, который мне был недоступен, и я не видела ничего, кроме родных аметистовых глаз и белой бороды, которая щекотала мою кожу во время родительских поцелуев. Я цеплялась за его образ, за каждую черту его лица, стараясь запомнить его таким – живым, гордым, непокорённым.

Дыхание замедлилось, когда каратель, этот безликий вестник смерти, сделал несколько шагов, призывая стражников опустить голову Юстейла в колодки. Отец не сопротивлялся, он сам опустился на колени, и этот жест был актом высшего, несломленного достоинства. Он смотрел на толпу, на мир, который его предавал, до самого конца. Сердце так оглушительно ударило по барабанным перепонкам, что казалось я вот-вот потеряю сознание. Я пыталась закричать, но горло было сжато спазмом. Это был конец.

Всего миг, и лезвие с грохотом опустилось вниз. Я зажмурилась, отчаянно сцепив пальцы с холодными пальцами Эрины, стоявшей рядом. Крупная дрожь забила мои плечи, а горло задрожало, пытаясь сдержать рыдания.

Звук был ужасен.

Голова, глухо ударившись о плаху прокатилась по деревянному полу, заставил комок желчи подняться к горлу. Смотреть не хотелось. Я слышала ахи и вздохи толпы, но не могла разлепить веки, не могла заставить себя увидеть то, что лежало там, на окровавленном дереве.

– Открой глаза, моя драгоценная мышка, – шипящий, низкий шёпот позади заставил вздрогнуть. Его дыхание, пахнущее мятным вином и победой, опалило мою шею, и я поняла, что это Аден, стоящий слишком близко, чтобы это было прилично. – Так будет с каждым, кто будет перечить семье Таурелин.

Его голос был едва слышным, полным мерзкого торжества. Этот шепот, полный унизительной гордости, был адресован только мне, и он словно вливал в мои вены яд. Отвращение захлестнуло меня, но прежде чем я успела хоть как-то отреагировать на эту подлую провокацию, Эрина, стоявшая рядом, разжала мои пальцы. Она резко отвернулась от сцены казни, её изумрудное платье колыхнулось от движения, а глаза горели тем же чистым, безумным огнём, который я видела в них, когда она защищала свою честь.

– Если ты сейчас же не закроешь свой рот, – Эрина, не на шутку разозлившись на брата, не постеснялась даже повернуться к нему на глазах у всех, нарушая этикет, её голос был низким и твёрдым, как сталь, и в нём не было ни капли сестринской нежности. – Я тебе такое устрою, что ты от позора даже нос из своих покоев не покажешь, ты понял меня? Хватит унижать её, она и так пережила достаточно.

Аден опешил. На его лице промелькнула тень ярости, но он мгновенно взял себя в руки, сменив гнев на презрительную усмешку. Он не стал вступать в открытый конфликт с сестрой, которая в этот момент выглядела скорее Принцессой Войны, чем наследницей, но его жёлтые глаза сверкнули, прежде чем он, насмешливо поклонившись, растворился в толпе придворных, исчезая, словно трусливый призрак. Эрина, не теряя ни секунды, схватила меня за локоть, её хватка была сильной, почти болезненной, и потащила прочь от помоста, прочь от ужаса, прочь от толпы, которая теперь жадно обсуждала произошедшее.

Мы шли быстро, почти бежали, и Эрина не ослабляла хватку, пока мы не оказались глубоко в коридорах замка, вдали от солнечного света и людских глаз. Она вела меня не в мои покои, а в свои, туда, где стены были толще, а тишина — глубже. Как только дверь захлопнулась, она отпустила меня и, тяжело дыша, прислонилась к двери спиной, её лицо было бледным и напряжённым, но её глаза оставались сухими. В её фигуре не было ни намёка на мягкость, которую я знала с детства; сейчас она была чистым воплощением королевского долга.

– Ты не должна была это видеть, Лима, – произнесла она, её голос был тих, но лишён эмоций, словно она пыталась удержать рвущуюся наружу боль. – Король не должен был заставлять тебя присутствовать, это слишком жестоко. Но он должен был показать всем, что он контролирует ситуацию и что заговорщика ждёт смерть. Он не мог допустить и тени сомнения в своей власти и ТВОЕЙ преданности. Это был его долг, каким бы ужасным он ни казался.

– Долг? – моё собственное слово прозвучало хрипло, как скрежет песка, и я почувствовала, как слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец, обжигают глаза. – Его долг был казнить моего отца, своего Верховного Советника, который служил ему верой и правдой столько лет? Это не долг, Эрина, это предательство, прикрытое политикой. Я не понимаю, как ты можешь это защищать. Ты же знала моего папу.