Феечка (ЛП) - Вендел С. И. - Страница 59

Из всех Валлеков, которых она узнала — короля, воина, брата, политика, азаи, любовника и друга — этот был ее любимым.

Он всегда держался с непринужденной уверенностью, которая располагала к доброму юмору и поддразниваниям. Он открыто говорил обо всем и ни о чем, охотно отвечал на вопросы и с легкостью плел собственные истории и видения. Приветливый, обаятельный и нежный — Равенна находила этого Валлека самым опасным из всех.

Стало ясно, почему так много людей обожали его. Она и сама уже попала под это очарование, и, если не проявить осторожность, она рисковала окончательно сорваться в ту бездну, по краю которой уже скользила — влюбиться в него без памяти.

Конечно, в любви к своему азаи не было ничего необычного. Она даже убеждала себя, что для ее планов будет полезно получить его любовь и отдать свою взамен. Но это ничуть не уменьшало ее ужаса. Пусть она и предвидела самую мягкую посадку, сама возможность падения оставалась риском.

Годами она несла в груди холодное, темное сердце, держа его на замке. Она жила ради мести, ради того момента, когда воплотит видение, разрушившее ее жизнь и погубившее родителей.

Если она полюбит Валлека, ей придется жить и ради него тоже.

Такова была природа вендетты — она не терпела соратников. Расколотое сердце и разделенные приоритеты не принесли бы ей ничего.

Подобные мысли давали слабое утешение и были куда менее привлекательны, чем долгие, роскошные дни с парой. Кто устоит перед поздним утром в постели и перешептываниями на подушках? Кто откажется от роскошных ванн, длящихся так долго, что кожа идет складками? Кто сможет уйти от уютных вечеров за игрой в талфон, когда вы кормите друг друга лучшими кусочками еды?

Никто, и уж точно не Равенна.

Она была слабой. Она боялась, что всегда была такой.

Валлек стал ее главной наградой и величайшей слабостью. Самым мягким местом в ее иссохшем сердце. Это казалось нелепым, учитывая его мощь и силу, но мысль о том, что с ним что-то случится, или что она принесет страдания к его порогу… это было невыносимо.

И потому она предавалась ласкам, игнорируя крошечные искры тревоги и не давая им воздуха, чтобы разгореться.

Она была эгоистична. Жадна. Она брала то, что причиталось паре, и чем больше она это делала, тем довольнее становился ее азаи. Желание угодить ему быстро становилось ее главной целью, и это тоже пугало. Ведь она знала: однажды наступит резкий и болезненный конец.

Разумеется, их ленивые дни начались лишь после целых суток секса. Он не преувеличивал насчет гона. Первую ночь она провела с его членом внутри чаще, чем без него. Плоть ныла от изнурения, но стоило ему отстраниться, как она начинала ныть еще сильнее, требуя его возвращения.

Когда ей действительно требовалась передышка, она с удовольствием пускала в ход магию и рот. Было особенно весело заставлять его выбирать, что ему нравится больше; он лишь впивался зубами в губы между клыками, явно не желая отвечать неверно и лишиться чего-то одного.

За один путь солнца — от заката до рассвета и снова до заката — ей казалось, что она восполнила всё потерянное время и опыт. Он брал ее всеми мыслимыми способами, а затем еще множеством тех, о которых она и не догадывалась. Волосы и постельное белье безнадежно спутались к тому моменту, когда гон наконец отпустил его.

Он был бесконечно нежен с ее уставшим телом, на руках относил ее в купальни, пока белье меняли, а в комнату приносили еду. Он омывал ее бедра с благоговением, ласкаясь к животу, пока приводил ее в порядок. Вдвоем они расслаблялись в теплых ваннах, позволяя мышцам отдохнуть.

Затем следовала легкая закуска и сон. Он давал ей отдохнуть, не позволяя ногам касаться пола. Если они хотели посидеть в кабинете, он нес ее. Если хотели прилечь — нес в постель. Единственным местом, где она отказалась от его компании, была уборная, хотя он не раз пытался донести ее и туда.

Они почти не обременяли себя одеждой — в этом не было смысла. Если ее не разрывали ради секса, то просто сдвигали в сторону, чтобы обеспечить контакт кожа к коже. Чем больше Равенна получала его, тем больше хотела. Даже те немногие моменты одиночества в уборной становились невыносимыми.

Связь крепла. Сформировавшись за недели, проведенные вместе, теперь она стремительно набирала силу. Равенна готова была поклясться, что та становится осязаемой — узел, затянувшийся вокруг ее сердца и его. Стоило им физически разойтись, как невидимая нить натягивалась, заставляя их вернуться друг к другу.

Потому не было причин проводить время вне его объятий. Они играли в талфон, пока она сидела у него на коленях, балансируя доской на своих бедрах. Омывали друг друга в ваннах, не разнимая рук. Спали в сплетении конечностей, прижавшись друг к другу от груди до кончиков пальцев.

Они почти никого не видели, кроме Брунгильды, промелькнувшей пару раз. Это была странная фантазия, сон наяву для них двоих. Три дня существовали только они. Ничто из внешнего мира не имело значения; всё важное было здесь, в ее руках. Пара, азаи. Эти три дня были идеальными.

К четвертому дню Равенна уже привыкла к всепоглощающему ощущению того, как ее пара заполняет ее до краев. Он входил в нее, в ровном, но беспощадном темпе. Утренний свет подсвечивал его со спины бело-золотым сиянием, превращая широкие плечи в величественный силуэт.

Она закусила губу, беспокойно ерзая на подушке, пока смотрела, как он исчезает в ней. Вскоре она опустилась бедрами на его ноги, скрестив лодыжки на его пояснице.

В такой позе он проникал так глубоко, словно мог дотянуться до самого нутра и высечь там место для себя. Вытесняя все тревоги, оставляя пространство только для него одного.

Стон наслаждения завибрировал в горле от упоительного давления. Даже видя, как бесстыдно широко он растягивает ее, было почти невозможно осознать, как он в ней помещается. И все же ее тело принимало его с каждым разом всё легче; он утолял ту жажду, которую сам же и создавал, даря облегчение, на которое способна только истинная пара.

— Покажи мне свою красивую грудь, — пророкотал он, и его бедра начали двигаться.

Она обхватила груди ладонями, приподнимая их. Они подпрыгивали в ее руках, когда он начал вбиваться по-настоящему, и ей не нужно было напоминать, чтобы она ласкала и сжимала пальцами свои соски.

Это принесло ей одобрительное мурлыканье.

— Вот так, показывай мне.

Наслаждение каскадом обрушилось на нее яркими вспышками; ее тело и так было сверхчувствительным. Прохладный утренний воздух на коже, мягкость подушки под головой, скольжение шелковых простыней на спине — каждое ощущение в сочетании с лаской пальцев и мучительным блаженством от его члена внутри доводило ее до экстаза. Каждый запах, каждое прикосновение обострилось — это было похоже на опьянение, но опьянение им самим.

Стоя на коленях посреди кровати, он придерживал ее за бедра, притягивая к себе навстречу всё более мощным толчкам. Его темп ускорился, и каждое движение заставляло ее молить о следующем — но у нее не было времени даже выдохнуть слова, потому что он уже снова был там, проникая внутрь, задевая каждый нерв и каждую чувствительную точку.

Так глубоко, так полно — ей не потребовалось много времени, чтобы взойти на пик. После нескольких дней подобного марафона она была готова принимать его и его удовольствие. Ее оргазм пришел быстро, словно по его приказу, а не по ее воле. Он мог вызвать его парой слов и прикосновений — это была его собственная магия.

— Дай мне увидеть тебя, скала. Кончи для меня.

Она знала, что не может отказать ни ему, ни себе.

Ее тело напряглось, сжимая его мертвой хваткой, когда напряжение внизу живота наконец прорвалось. Запрокинув голову, Равенна ахнула, содрогаясь в изысканном оргазме.

Иногда их близость была яростной и грубой. В другие моменты он превращался в саму нежность, продлевая удовольствие. Этот финал пузырился и шипел в ее крови — сладкое искушение, тягучее, как мед. Наслаждение сверкало ярче всех драгоценностей, что она надевала на днях, и когда она почувствовала, как азаи заполняет ее своим собственным извержением, она посмотрела на него с благоговением. Он занимал всё ее зрение, закрывая собой свет. Ее мир сузился до него одного.