Таверна на прокачку 7 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 26

К Павлу Елена подошла в последнюю очередь, и сунула ему две склянки.

Мужики это, разумеется, заметили.

Сыч закашлялся. Николай очень внимательно принялся разглядывать небо. Анатолий сохранил каменное лицо, но щека у него дрогнула.

Елена эти взгляды тоже заметила.

— Сейчас одно выпей, — строго сказала она Павлу. — А то совсем бесполезный будешь. Оно руку поможет восстановить быстрее.

Павел молча взял склянку.

Елена постояла ещё секунду. Потом чуть подумала и добавила:

— И возвращайся. — Павел видимо не сразу понял, что она сказала. Потому, лишь через секунду взглянул на неё. — Так и быть. Выслушаю тебя, как вернёшься.

И тут Павел просиял так, что во дворе, кажется, посветлело. Он выпрямился, расправил плечи и как будто на голову подрос.

Сыч с видом опытного старшего товарища ему подмигнул.

Николай с Анатолием переглянулись и по-доброму заулыбались.

А Волох не подал вида, что он вообще здесь присутствует: он в этот момент как раз проверял, хорошо ли увязан тент, и делал это с таким сосредоточенным лицом, точно от узлов зависела судьба деревни.

— Ну а теперь идём, — сказал Анатолий. — Нечего откладывать, а то скоро совсем стемнеет.

Пока мужики загружались в телегу, ко мне подошёл Павел.

— Макс, ты не против, если я твой меч возьму? — спросил он.

— А ты собрался с голыми руками ехать? — удивлённо поднял я брови.

— Я это к тому, что не забыл кому меч принадлежит.

— Ты, главное, живой возвращайся.

Уезжали они в сумерках.

Николай залез на козлы, разобрал вожжи. Остальные забрались под тент и устроились в сене, их совсем не стало видно, только край рогожи чуть шевелился.

Телега скрипнула и выкатилась со двора.

И никто их не провожал. Улица, считай, была пуста, окна закрыты, только у Глафиры за плетнём кто-то гремел ведром. Даже Сергей не проводил.

Обычный воз выехал вечером за околицу, мало ли кто куда едет.

Я стоял у ворот, пока телега не скрылась за поворотом, наверное, именно так и было задумано.

Кто не заметил, тот и не расскажет.

Я же, закончил разливать остатки зелья по бутылочкам прозапас. Из добавилось аж семь. Такого надолго хватит, но лучше завтра еще партию сделать. Лишним однозначно не будет.

Я потянулся и зевнул.

Усталость этого дня обрушилась на меня неподъёмным грузом.

Это был чуть ли не самый тяжёлый день за всё время моего пребывания здесь.

Едва передвигая ноги, я двинулся в свою комнату, и лишь на полпути вспомнил что мне сегодня не туда.

Голова отказывалась соображать. И стоило мне завалиться в кровать, как я тут же провалился в темноту без сновидений.

Глава 12

Обида и планы мести

Мариса заперлась в своей комнате в тот же час, как закончился суд над Джозефом. Идти на переговоры или доверяться взрослым она больше не собиралась.

Она не кричала, не хлопала дверью и не устраивала никаких сцен. Просто вернулась домой, зашла к себе, задвинула засов и всё.

Материнское сердце скоро не выдержало, и женщина сунулась к дочери первой.

— Марисочка! Марисонька, открой!

Мариса отвечать не собиралась, как и покидать свою комнату.

Мама тоже была из упрямой породы, и больше получаса взывала к дочери.

— Ну что ты, доченька? Ну давай поговорим! Ты ж голодная!

Но дождалась лишь одного ответа:

— Уйди, мама.

Голос из-за двери был ровный и глухой, и от этого матери стало по-настоящему страшно. Если бы дочь рыдала, то она бы знала, что делать: рыдающую можно обнять, отпоить компотом, уговорить. А ровный голос за запертой дверью настораживал, и заставлял всерьёз беспокоиться.

Мать сходила на кухню и принесла миску.

— Я тут поставлю, под дверью, ладно? Супчик с курицей, твой любимый. Ты возьми, как захочешь.

Миска простояла до вечера не тронутой. Мать её унесла, вымыла и поставила новую, потому что первая заветрилась и подёрнулась плёнкой, но вторую тарелку постигла та же участь.

К утру, после бессонной ночи, мать сорвалась.

— Ты вот что! — она колотила в дверь ладонью. — Ты меня не позорь! Я к Сергею пойду! Он придёт и дверь снимет с петель, вот тогда узнаешь!

— Ну и иди. Мне всё равно, кого ты там позовёшь.

И она правда пошла.

Шла через полдеревни, вытирая глаза кончиком платка, и всю дорогу репетировала, что скажет брату: что девка совсем от рук отбилась, что не ест, что надо что-то делать, что он же староста, в конце концов, и родной дядя.

Сергей выслушал сестру на своём крыльце, не поднимаясь.

Он вообще последнее время будто растерял что-то внутреннее. Всё сидел на этом своём крыльце и задумчиво глядел в землю, будто решал, как жить дальше.

— Ну а что мне сделать, Софа? — спросил он, когда сестра выдохлась.

— Как что⁈ Ты же её увезти хотел! Вот она и боится теперь.

— Хотел, — согласился Сергей. — Но не увёз же. Да и нет уж в этом необходимости.

— Так мне-то теперь что делать⁈

Он поднял на неё глаза, и женщина осеклась, потому что таким разбитым и опустошённым она брата не видела никогда.

— Какая уж теперь разница, — безразлично сказал он. — Всё уже сказано, всё записано, деньги ей придут и без меня. А я нынче, всё равно, что никто. Мне через месяц полномочия сдавать. Так что не ходи ко мне больше с этим, я тебе не начальник и ей не указ.

И Сергей отвернулся от сестры, уставившись в стену.

Теперь и брат от неё отвернулся, подобно дочери.

Мать вернулась домой и передала через дверь, что дядя разрешил Марисе остаться.

Девочка больше никому не верила.

Она лежала на своей лежанке, лицом к стене, и сквозь стену из собственных мыслей и переживаний, откуда-то издалека слушала мамин голос.

Она всё прекрасно понимала. И что её не воспринимают в серьёз, и что дядя Сергей собственному слову не указ. Разрешил сегодня, значит заберёт завтра. Все взрослые в этой деревне сначала говорят одно, а потом делают другое, и никто из них не спросил её ни разу, чего хочет она сама.

Выходить Мариса не собиралась никогда. Это она решила твёрдо. Так она и проведёт всю жизнь, запершись в этой комнате.

Ефим, который последние дни всё больше думал о своём будущем, и каким он его хотел бы видеть, пришёл домой к Марисе, преисполненный решимости. Уже вечерело, но матушка Марисы, которая раньше гоняла мальчишек, если те приходили слишком поздно, абсолютно не отреагировала. Она лишь встретилась взглядом с мальчишкой, который пришёл за своей судьбой, и, кивнув, отправилась на кухню.

Мариса услышала тяжёлые шаги за дверью, и вся сжалась. Она сначала вцепилась ногтями в подушку от страха, но потом взялась за деревянную лошадку, которую ей когда-то подарил дядя Сергей. Лошадка была тяжёлой и отлично подходила в качестве оборонительного орудия. Сдаваться без боя девушка не собиралась.

— Мариса, — сказали из-за двери.

Она мгновенно узнала голос и, поняв кто её зовёт, тут же отвернулась к стене. В ней снова вспыхнула обида.

— Мариса, это я, — Пауза. — Ты не отвечай, если не хочешь. Ты только послушай, ладно?

Отвечать она не собиралась.

— Я узнал, что тебя увезти хотят, — заговорил Ефим. Голос у него срывался, но он упрямо продолжал: — В Заречье. Так я тебе что сказать хочу. Если тебя увезут, то я тоже пойду и там с тобой жить буду.

Мариса от неожиданности открыла глаза.

— Прямо вот пойду, — торопливо продолжал он. — Я узнал, до Заречья двое суток пешком, так я дойду, не сахарный, не рассыплюсь. Я договорюсь, наймусь к кому-нибудь, я работать умею. Отец у меня горшечник, я тоже могу горшки лепить, а не возьмут, так дрова буду колоть, или воду таскать, да что угодно.

— Ефим… — сказала она в стену.

— И мне всё равно, кто чего скажет, — заторопился он громче, испугавшись, что его перебьют. — И как на меня коситься будут, тоже всё равно. Пускай хоть вся деревня сплетничает. Пускай про меня чего хотят рассказывают, я мимо пройду и не гляну.