Таверна на прокачку 7 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 2

Знал, куда прорубать окна, чтоб не выстудить зал. Может Николаю с Максом его советы и не нужны, но есть и те, кто от совета не откажется.

Виктор поёрзал на лавке.

«А ведь и помочь могу», — подумал он. — Старый конь, борозды не испортит.

Мысль была маленькая, ерундовая. И от неё в груди вдруг стало чуть просторнее.

«Я всё равно сижу, — подумал он. — Хоть как-то помогу. С меня не убудет».

Дарья выносила из таверны хлам.

Она сама не ожидала, что его столько накопилось. Казалось бы — жили, всё на виду, всё нужное. А как начала разбирать, так за голову взялась: рассохшиеся бочонки, которые Пётр берёг «на потом», три сломанных стула, которые он собирался починить восемь лет, слежавшиеся тряпки в углу кладовой, дырявые вёдра, чей-то сапог без пары.

Куча во дворе росла и уже доходила ей до пояса.

Дарья таскала, мела, скребла и оттирала. Спину ломило, руки были в занозах, но останавливаться она и не собиралась.

Виктор пришёл к полудню.

Постоял у калитки, посмотрел, как она волочит через порог рассохшийся сундук, и молча подошёл. Взялся за другой край.

— Куда потащил? — удивлённо распахнула глаза Дарья.

— Помочь пришёл. Куда тащить?

— Туда, — Дарья кивнула на кучу. — Тяжело тебе будет, ты же израненый весь.

— Мне лежать тяжелее, — буркнул Виктор.

Они вытащили сундук. Потом вынесли стол с треснувшей столешницей. Потом Виктор, отдуваясь, сел на порог и минут пять просто дышал, а Дарья сделала вид, что не заметила.

Так и пошло: она указывала, он таскал.

Разговаривали мало. Виктор вообще не любил разговаривать, а Дарья за двадцать лет привыкла молчать в присутствии мужчин.

— Слышала, ты домой собрался, — сказала она наконец, оттирая копоть с печного бока.

— Собрался. С Хорем поеду, когда он тронется.

— А там что?

Виктор пожал плечами.

— Дом стоит. Жена там.

Дарья ничего не сказала. Про Марию тут все знали, слухи из Дубового Яра уже успели добраться.

Они выволокли на двор ещё две охапки хлама. Потом Дарья остановилась, вытерла лоб и сказала:

— Все его хвалят, этого Макса. Он и правда так хорош?

— Кого? — Виктор напрягся. — Кто хорош?

— Макс, повар. Который у Николая нынче. — Она отжала тряпку. — Я вот подумываю с ним начать работать. Ну, не так чтобы… Пойти к нему на поклон. Спросить, что мне тут делать, как всё устроить. Он же в этом понимает.

Виктора передёрнуло.

— Ты чего? — он даже палку выронил. — К сопляку пойдёшь⁈ Ты в своём уме, женщина? Он же мальчишка! Даже подмышки мхом не обросли.

— И что?

— Да то, что он там даже не хозяин! Хозяин там Николай! Вот к Николаю иди, он мужик серьёзный, он таверну своими руками ставил!

Дарья повернулась и посмотрела на него с иронией.

— Николай эту таверну года два строил, — сказала она спокойно. — И как построил, так она и стояла. Пустая. Я мимо ходила: сидит человек за рабочим столом, а в зале лишь муха летает, и то одна.

Она отжала тряпку и продолжила, не повышая голоса:

— А как Макс появился, так сразу дела начались. За неделю и люди пошли, и деньги, и стройка, и купцы, и советник этот. Ко мне вчера баба из Заозёрья приходила спрашивать, правда ли, что тут кормят так, что за десять вёрст едут. Уже и до туда слухи дошли. Слышала, и у вас в Дубовом Яру так было, пока Макс не ушёл.

Виктор молчал.

— Так что не в том дело, кто хозяин, — закончила Дарья. — А в том, у кого голова работает.

И вот тут Виктору стало по-настоящему худо.

Потому что возразить было нечего. Он вмиг пожалел о том, что пришёл помогать этой вздорной дурёхе.

Ему было проще Дарью обозвать, чем признать, что у него самого было точно так же. Мальчишка стоял у его печи, и еда из его рук выходила такая, что мужики за столами добавку просили. К нему в таверну шли не выпить, а поесть. У него была ровно та же самая курица с золотыми яйцами, а он взял её и выгнал.

И вот теперь Виктор стоит в чужой таверне, опирается на палку, битый, без сына, без жены, без друга, а тот сопляк кормит уважаемых купцов, благородных господ и панибратски разговаривает с Тайной канцелярией.

— Ну и иди, — сказал Виктор хрипло. — Кланяйся. Мне-то что.

Он повернулся и заковылял к двери.

— А ты куда это? Ты ж помогать пришёл, — удивилась Дарья, не оборачиваясь. — Так помогай. Или от обиды расхотелось?

Виктор остановился.

Он постоял в дверях, глядя во двор, где солнце жарило кучу хлама и по ней уже деловито лазили две курицы.

Потом сплюнул, буркнул себе под нос что-то про баб, которые все одинаковые, и вернулся.

— Куда стол двигать? — спросил он.

— К окну, — сказала Дарья. — И вон те две лавки к нему. Я хочу, чтоб у меня свет был там, где едят.

Виктор взялся за стол.

Работали до вечера. Он двигал мебель, выносил хлам, снимал с петель разбухшую дверь кладовки, а Дарья мыла, скребла и командовала. Сначала неуверенно, поглядывая на него, а потом всё увереннее, потому что он не спорил, а всё больше пребывал в своих мыслях.

К закату зал было не узнать. Он стал просторнее только оттого, что из него вынесли всё лишнее.

Виктор сидел на пороге, вытянув ноги, и смотрел, как заходит солнце.

Спина ныла. Рёбра ныли. Руки были в занозах.

Но ему было лучше.

Дело было не в том, что он что-то полезное сделал, и не в благодарности. Дело было в том, что он весь день был занят, а не валялся у стены.

Это был первый день, когда он не думал про свои проблемы.

«А ведь мне лучше», — подумал Виктор и тут же разозлился. И на себя, и на Дарью с её правотой, и на весь белый свет, который устроен так по-дурацки: у тебя всё отняли, а тебе хорошо оттого, что ты двигал чужую мебель.

— Завтра-то придёшь? — спросила Дарья из глубины зала.

— Если не уеду, то приду, — буркнул он. — Дверь тебе перевешу. Она у тебя не в ту сторону открывается.

Глава 2

Новая стезя

Придорожная таверна в двух днях пути к югу была из тех, куда порядочные люди не заходят.

Низкий закопчённый потолок, окошки в ладонь, тяжёлый запах прогорклого жира. За столами сидели хмурые мужики, которые не улыбались, не смотрели друг на друга, и не спрашивали имён.

Пётр сидел в углу и пытался унять всепоглощающее чувство несправедливости.

Собеседники менялись. Сперва он изливался обознику, потом мужику с обмороженной рукой, потом просто кружке. Все они выслушивали примерно одно и то же, но с каждым повтором история становилась стройнее и обиднее.

— Меня всего лишили, — говорил он. — Понимаешь? Всего. Дома у меня больше нет, а я его двадцать лет строил. А это ведь не просто дом, это таверна! Я туда каждую доску сам ложил! И кто прогнал? Жена! Просто взяла и прогнала, слышишь? Двадцать лет с ней душа в душу, а как только выпал случай, так сразу и прогнала. И сына забрали-и-и. Мальчонку моего, оторвали от сердца, кровинушку, отдали чужому деду в лес, трудиться и мёд качать. А я честным мужиком был. Я никого не обижал, не грабил. Я работал.

Собеседник вяло кивал.

— А меня оболгали, — Пётр наклонялся ближе. — Приехал этот, из канцелярии. Искал к чему бы придраться. Надо ведь выслужиться. Ходил, вынюхивал, наслушался баб у колодца — и на тебе, нашёл козла отпущения. А дальше приговор и люди отвернулись. Из деревни вон, а всё имущество жене. Где такое видано, а? Где, я тебя спрашиваю⁈

К четвёртому вечеру собеседники у него кончились.

И тогда за его стол сел новый человек.

Пётр не заметил, откуда он взялся. Только что напротив было пусто, а теперь сидел мужчина лет сорока, неприметный, в добротной, но неброской одежде. Спокойный и внимательный. Он поставил перед Петром полную кружку и не притронулся к своей.

— Я слушал тебя вчера, — сказал он. — И позавчера.

— И чего? — набычился Пётр.

— Ничего. — Незнакомец пожал плечами. — Слушай, а мы тут команду собираем. Чисто для своих, для товарищей. Нас тоже жизнь потрепала. Ну а мы в ответ хотим потрепать всех. Знаешь, восстановить справедливость в этих краях. А то, почему это мы должны страдать?