Тень Кукулькана (СИ) - Птица Алексей - Страница 48

Он стоял на пороге, и тень от его фигуры падала на пол, ломая свет, который проникал сквозь решётчатое окно. Воздух в келье, казалось, сгустился от его присутствия, стал плотнее, тяжелее. Падре чувствовал, как дрожит его собственная рука, лежащая на подлокотнике кресла, но он и не пытался скрыть эту дрожь. Он смотрел на сына, на его лицо, изрезанное новыми шрамами, на его руки, которые когда-то были руками мальчика, а теперь стали руками воина, и чувствовал, как внутри поднимается волна гордости, смешанная с болью.

Он хотел встать, подойти к нему, обнять, но ноги не слушались. Вместо этого он просто смотрел, не отрывая глаз, и знал — это мгновение наступило. Мгновение, которого он ждал долгие годы, чтобы наконец сказать всё, что лежало на его душе, всё, что он хранил в тишине своей кельи и в глубине своего сердца, но не позволял выйти наружу.

— Эрнесто! — воскликнул падре, и в его голосе послышалась дрожь, которую он не мог скрыть. Он поднялся с кресла, опираясь на спинку, и сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги дрожат и не слушаются. — Как я рад тебя видеть!

— Я тоже, падре, — почтительно склонился перед ним Эрнесто, и в его голосе прозвучала та усталая теплота, которую он редко позволял себе проявлять. Он остановился в шаге от старика, и падре увидел, как его плечи, привыкшие к тяжести винтовки, чуть опустились, словно он наконец позволил себе выдохнуть.

— Ты всё же смог приехать, — сказал падре, приближаясь и вглядываясь в лицо сына. Он поднял руку, чтобы коснуться его щеки, но остановился на мгновение, боясь нарушить эту хрупкую близость. — Я вижу, что твоё лицо украсили новые шрамы и следы лишений, а сам ты стал жёстче и сильнее. Ты уже не тот человек, которого я увидел пять лет назад.

— Всё, что нас не убивает, то делает сильнее, — ответил Эрнесто, и в его голосе послышалась та самая твёрдость, которая появляется у человека, прошедшего через смертельные испытания. — Я многое видел, падре, и многое потерял.

Он подошёл ближе, и его взгляд, только что суровый и цепкий, смягчился. Всё же падре реально оказался рад его видеть и, наверное, имел для этого веские основания. Эрнесто опустился на стул, стоявший у стола, снял с плеча винтовку и аккуратно прислонил её к стене. Движения его выглядели привычными, отточенными, словно он делал это тысячу раз. Падре Антонио смотрел на сына, и внутри у него поднималась волна чувств, которые он не мог облечь в слова — гордость, боль, любовь, страх, и что этот момент может оказаться последним.

— Ты голоден? — спросил он, стараясь оттянуть тот разговор, который должен состояться. — Я прикажу принести еды.

— Не надо, падре, — ответил Эрнесто, и его голос прозвучал мягче, чем падре ожидал. — Я приехал по вашей просьбе, падре, и не за этим, я приехал за советом, потому что понял, что больше не к кому идти, а время уходит.

Падре медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть этих слов оседает в груди, он долго молчал, глядя на сына. Свет лампады дрожал, отбрасывая на стену длинные тени, и в этом колеблющемся полумраке лицо Эрнесто казалось живым, и в то же время очень жёстким. Он перекрестился, глядя на сына, перевёл дыхание и заговорил. Голос его звучал тихо, но внятно, словно он читал молитву, которую учил всю жизнь.

— Я ждал тебя, Эрнесто, и многое тебе сегодня расскажу. Расскажу, то, что должен был сказать давно, но всё ждал, когда ты станешь готов. Я думал, что умру, так и не сказав, но Бог дал мне ещё немного срока. Теперь время пришло. Слушай меня, сын мой.

Он замолчал, и в тишине кельи слышалось только, как где-то за стеной шуршал ветер да долетал звук редких шагов в коридоре. Эрнесто сидел неподвижно, его руки лежали на коленях, и он не торопил старика. Падре поднял глаза на него, и в этом взгляде было то, что он не показывал никогда ни одному исповеднику, ни одному епископу. Только сейчас, только этому человеку.

— Ты никогда не спрашивал о моей жизни до того, как я стал настоятелем, — начал он, и голос его стал глубже. — А я никогда не рассказывал. Я учился в Риме, в Григорианском университете. Готовился к служению. Но перед тем, как принять сан, я встретил её. Я был молод, и я полюбил. Мы были вместе несколько месяцев, и потом я узнал, что она беременна, но так и не смог ничего предпринять. Через девять месяцев она родила мне сына. Я уже стал священником, но тогда я не смог отказаться от неё. Я хотел остаться, но церковь не прощает таких грехов. Мне пришлось выбирать между семьёй и саном, и я выбрал сан.

— А что стало с ней? — тихо спросил Эрнесто, и в его голосе послышалось что-то, чего падре не слышал раньше.

— Она вышла замуж позже. Я не знаю, где она сейчас и что с ней, возможно, её уже нет в живых. Я забрал мальчика по взаимной договорённости с ней. Я не мог оставить его в Италии, иначе я не смог бы его видеть. Я привёз его в Мексику, и отдал семье де ла Барра. Они были моими дальними родственниками, они искали наследника, и они воспитали его как своего. А я… я следил за ним издалека. Помогал, когда мог, молился за него, и ждал. Ждал, когда придёт время сказать ему правду.

Эрнесто медленно поднял голову. В его глазах, привыкших к опасности и смерти, мелькнуло то, что падре не мог прочитать: то ли удивление, то ли недоверие, то ли догадка.

— Я не знал, что у тебя был сын, — сказал он тихо, и его голос звучал осторожно, словно он ступал по зыбкой почве.

— Да, — кивнул падре, и его пальцы, лежащие на столе, сжались в кулак. — У меня был сын, но я не мог оставить его при себе, и отдал на воспитание одной семье, своим дальним родственникам. Они дали ему своё имя, свой дом, своё наследство. Они вырастили его. Я же мог только наблюдать издалека, и помогал, когда мог. Молился за него, а он не знал, кто я, а я не знал, скажу ли ему когда-нибудь правду.

Тишина в келье стала плотной, почти осязаемой. Эрнесто смотрел на падре, и его лицо оставалось непроницаемым, но падре видел, как напряглись его плечи, как его пальцы, сжимающие колени, чуть побелели.

— Ты хочешь сказать, что… — начал Эрнесто, но не договорил.

Его глаза, привыкшие к опасности и смерти, сейчас были полны боли, которую он не мог скрыть. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, словно он говорил из глубокого колодца.

— А когда я умирал от холеры, когда лежал в горячке и бредил, когда я выкарабкивался один, почему тебя не оказалось рядом, отец? Почему я должен был умирать в одиночестве, не зная, что у меня есть отец, который мог прийти на помощь? Где ты был, когда я нуждался в тебе?

Падре опустил голову. Его плечи дрогнули, и он провёл рукой по лицу, словно стирая с него годы.

— Я узнал об этом слишком поздно, — сказал он, и голос его стал глухим и сдавленным. — Когда вести дошли до меня, я думал, что ты уже мёртв. Я молился за тебя, просил Бога простить меня, что не успел. Я не знал, что ты выживешь. Я узнал об этом только через год, когда твой дядя написал мне, что ты жив. Я хотел приехать, но боялся. Боялся, что ты меня не примешь, боялся, что я разрушу всё, что осталось от твоей жизни. Я оказался трусом, Эрнесто. Я всегда был трусом, когда дело касалось тебя.

В келье повисла тишина. Долгая, тягучая, наполненная запахом старого дерева и воска. Потом Эрнесто поднялся, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, где за монастырскими стенами угадывались огни Мериды. Когда он заговорил, голос его звучал ровно, но в нём слышалась та особенная, выстраданная нотка, которая бывает у людей, переживших слишком много.

— Я не знаю, смогу ли тебя простить. Но я знаю, что не хочу тебя терять. Ты единственное, что у меня осталось из прошлого. Я слушаю тебя. Расскажи мне всё, что ты не сказал за все эти годы. Я готов услышать.

— Хорошо, слушай, — и падре стал рассказывать, описывая события с самого начала, пока не решил, что рассказал всё, что хотел.

Эрнесто молчал. И эта пауза длилась так долго, что падре уже начал бояться, что он встанет и уйдёт, не сказав ни слова, но он не ушёл. Он сидел, глядя в одну точку, и его лицо, только что суровое и напряжённое, постепенно менялось. Падре видел, как в его глазах проступает осознание того, что все последние годы и встречи, все письма, которые приходили всегда вовремя, — всё это было не случайностью. Всё это имело имя, имя того, кто сейчас сидел перед ним.