Тень Кукулькана (СИ) - Птица Алексей - Страница 44

Осознание пришло к ним примерно через час. Кто-то из оставшихся в живых вожаков, видимо, понял, что скоро придёт наша подмога, а они так ничего и не смогли сделать с защитниками селения ишканхи. А может, просто посчитали свои потери и поняли, что лишились значительного количества воинов. Мне всё равно, какой фактор сыграл решающую роль, я почувствовал облегчение, когда крусоб начали отступать. Сначала редкими группами, потом дружно растворились в зелёной стене джунглей, словно их и не было.

Ближе к вечеру я услышал отдалённую канонаду, это кто-то из отступавших нарвался на спешивших мне на выручку бойцов Кан Эка. Битва за селение уже закончилась, но в сельве продолжали стрелять. Я стоял посреди выжженной поляны и чувствовал, как усталость наваливается на меня. Но хуже усталости оказалась пустота внутри, я так и не нашёл свою семью. В полном отчаянии я ходил по окрестностям, добивая тех крусоб, кто спрятался, но не мог унять дрожь в руках. Я отдавал приказы, организовывал поиски раненых, но мысли в голове кружились только вокруг одного. Где она? Где они?

Семью я нашёл уже перед самым вечером. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на землю, когда к нам с боем прорвался отряд Кан Эка. К этому времени я уже совсем отчаялся в поисках, когда неожиданно увидел идущих ко мне Ишчель с грудной Терезой на руках и хнычущей Марией, держащейся за юбку матери. За ними шла толпа других женщин, тех, кто спрятался и смог пережить этот день. Я не верил своим глазам, у меня перехватило дух, и по телу разлилась волна радостного облегчения, когда Ишчель подошла ближе, и я увидел её лицо, усталое, испуганное, и такое родное. Я обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как хрупкое тело дрожит, и вдруг понял, что держу в руках всё, что у меня есть.

— Где вы были? — спросил я, и голос мой сорвался на шёпот.

Ишчель рассказала мне, как спустилась с дерева, как ушла в пещеру, как они прятались там, в темноте, сжимая детей и слушая, как над ними гремят выстрелы. Им повезло, ведь их жизни висели буквально на одном волоске. Ишчель рассказывала, а я слушал, чувствуя, как в груди тревожно сжимается сердце. Если бы она осталась на сейбе, если бы она пошла в другую сторону, если бы крусоб заметили их следы раньше… Я не дал себе додумать эту мысль, она сейчас здесь, со мной, как и дочери, и это всё, что имело значение.

Мы стояли посреди догорающего селения, обнявшись, и я чувствовал, как её руки сжимают мои плечи. Где-то рядом плакали дети, и я слышал голоса своих воинов, которые собирали раненых и хоронили мёртвых. Я знал, что этот день запомнится мне навсегда, но сейчас я жив, и моя семья рядом, и это больше, чем я мог просить у судьбы.

Мы выжили и выстояли, а дальше я отомщу, а падре, падре подождет, когда я закончу с этим. Да, я чувствую, что он обязательно доживёт до того момента, когда я смогу покончить с крусоб, а с его помощью я смогу сделать себя героем в глазах юкатанцев, и другого выхода я просто не вижу.

Я крепко обнял Ишчель, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит от пережитого ужаса. Мария вцепилась в мою ногу, и я погладил её по голове, ощущая, как маленькие пальчики сжимают ткань штанов. Тереза, уставшая от долгого дня, спала, тихо посапывая на руках у матери. Я стоял так, вцепившись в них, и чувствовал, как внутри меня зреет простое, но такое реальное чувство счастья. Но сколько ещё таких женщин и детей не дождались своих мужей? И скольким ещё предстоит погибнуть, если я не остановлю это сейчас?

Я отпустил Ишчель, заглянул ей в глаза и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Идите в хижину, она цела, а мне нужно добить врага, к сожалению, наши вожди погибли, и теперь я ответственный за принятие решений.

— Ты уходишь? — спросила она, и в её голосе послышалась тревога.

— Я должен закончить бой, — ответил я, чувствуя, как тяжесть этих слов ложится на мои плечи. — Если я не остановлю их сейчас, они вернутся снова.

Она ничего не сказала, только кивнула, соглашаясь со мной. Ишчель взяла детей и повела их обратно в пещеру, а я развернулся и пошёл собирать оставшихся людей и вообще всех, кто мог держать оружие в руках. Они выходили из укрытий, из-за дымящихся развалин, из-за стволов деревьев, уставшие, грязные, с красными от пороховой гари глазами, но живые.

Я насчитал около сорока бойцов, которые ещё могли идти и стрелять. К ним добавились те, кто пришёл из полевого лагеря с Кан Эком, ещё сто человек, и воины с соседних селений, которые подоспели нам на помощь, когда услышали грохот боя. Всего набралось почти сто восемьдесят стволов. Этого достаточно, чтобы нанести удар, от которого крусоб не смогут оправиться.

— Мы идём за ними, — сказал я собравшимся людям, и голос мой прозвучал громко и чётко, перекрывая шум ночи. — Они думали, что сломят нас, но жестоко ошиблись. Сегодня мы покажем им, что значит наступать на землю ишканхи. Мы возьмём всё оружие, что у нас есть, и пойдём за ними по пятам, и мы не остановимся, пока не сожжём их селения дотла. Они хотят войны? Они её получат. Они убили нашего Верховного жреца и Верховного вождя после того, как те заключили с ними договор о перемирии. Они подло нарушили его, и напали тогда, когда никто этого не ждал. Поэтому я беру на себя власть верховного вождя и верховного жреца и соединяю их, становясь Верховным военным вождем союза племён ишканхи. Я, Барра- Юм, ранее известный, как Эрнесто де ла Барра, а сейчас ставший Тенью Кукулькана, разобью крусоб и заставлю их склониться передо мной.

Воины зашумели, признавая моё право, и стали готовиться в поход. Я приказал собрать все запасы оружия, что у нас остались, включая трофейные винтовки и патроны, захваченные у крусоб. Это оружие мы отсортировали, выдав каждому воину самое лучшее из имеющегося, оставив только то, что не могло пригодиться, либо стало лишним.

Утром я выдвинул свой отряд в долгий и кровавый путь. Джунгли, которые ещё недавно были полны криков и выстрелов, теперь затихли, словно прислушиваясь к нашим шагам.

Первое селение крусоб мы нашли на рассвете через два дня. Они не ждали нас, думая, что теперь мы будем долго зализывать раны, и ошиблись. Мы обошли его и ударили с двух сторон, и через час от селения остались только головешки, пепел и дым, который поднимался к утреннему небу. Но убивать тех, кто не оказывал нам сопротивление, я запретил, особенно это касалось женщин, детей и стариков.

Я не воюю не для уничтожения, мне нужна победа, а не гибель людей. Мы двигались дальше, и каждое новое селение, которое мы находили, разделяло ту же участь. Мы наступали на пятки бегущим отрядам, не давая им остановиться и перевести дух. Мы сжигали их дома, забирали их запасы, их святилища, всё, что они считали своим.

К вечеру седьмого дня мы сожгли три селения крусоб. Мы потеряли пятерых воинов, но враг потерял в разы больше. Я стоял на пепелище последнего селения, смотрел на догорающие угли, и чувствовал, что победа совсем близко. Ветер доносил запах гари, смешанный с влажным дыханием сельвы, и я видел огонь, который медленно пожирал остатки того, что ещё недавно являлось домом для десятков семей. Крусоб не ожидали такого отпора. Они не предполагали, что я смогу сломить сопротивление их отрядов, что мои воины, ещё недавно бывшие простыми охотниками и земледельцами, превратятся в машину для уничтожения.

Сейчас мои отряды наконец-таки научились воевать. Воины двигались слаженно, слушали команды, знали, когда нужно атаковать, а когда ждать. Мы легко громили один за другим отряды крусоб, которые не успевали собрать достаточно сил, чтобы оказать нам сопротивление. Каждый бой оказывался быстрым и жестоким: мы ударяли с двух сторон, зажимали их в клещи и уничтожали, не давая времени на перегруппировку. Вот так бывает в жизни, как говорится, русские медленно запрягают, да ездят быстро. Хотя тут индейцы, что с одной стороны, что с другой, но у крусоб не оказалось такого опытного военного, как я, и это решало всё.

Я знал, что у нас не хватит сил добить крусоб окончательно. Они всё ещё оставались многочисленны, и их отряды разбегались по всей сельве, как тараканы, когда неожиданно зажигается свет. Но пока есть порыв мести, пока есть порох в пороховницах, в прямом смысле этого слова, оружие не устарело и его много, надо добивать врага. Воевать, что есть сил, и принуждать его к миру.