Господин следователь. Книга 15 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 39

И доктора все равно жалко.

— Так вы заранее не кручиньтесь, — попытался я утешить эскулапа. — Мало ли, что присяжные решат. Не забывайте, что на скамью подсудимых еще и муж сядет. Его вина гораздо больше, чем ваша.

— А мне-то от этого легче? — резонно заметил доктор. Потом просветлел лицом: — Но ведь наверняка меня к тачке не поставят, определят в какую-нибудь тюремную больницу. Ведь и на Сахалине люди живут, и в каком-нибудь Верхоянске, их всех лечить надо. Худо-бедно, я не только аборты умею делать, но и иное. Понадобится — и аппендикс вырежу, и гланды.

Ишь, оптимист какой. Ежели лишат прав состояния, так и диплом лекаря автоматически аннулируют. Впрочем, кто на каторге дипломы спрашивает? Умеет лечить — уже хорошо. Доктор, он и без диплома доктор.

Елки-палки, а ведь этот доктор мне почему-то стал нравится, хотя поначалу я был настроен к нему весьма критично.

— Доктор, а вы не желаете поступить на государственную службу? — поинтересовался я.

— А зачем? — пожал плечами Сидоров. — На службе я буду привязан к какой-то больнице, надо мной будет висеть начальство, а быть частнопрактикующим врачом — это свобода.

Жалко. Граф Чернавский-старший как-то жаловался, что на Сахалине медиков не хватает. Кто в запое, а кто-то свихнулся, к тамошним аборигенам жить ушел. Ну, раз врач не желает, неволить его не стану. И задерживать тоже. Пока, по крайней мере. Посмотрим, как станут развиваться события.

Вернувшись домой, сразу почувствовал какое-то напряжение в воздухе. Снял калоши, потом поинтересовался у встретившей меня горничной:

— Дуняша, а что у нас стряслось?

С некоторой досадой подумал — уж не гости ли? Вот уж кого не люблю, так это внезапных гостей. Я за день устал от людей, хочу быть дома со своими близкими.

— Барыня с барышней поссорились, не разговаривают, — сообщила Дуняша.

— С которой из барышень? — решил я уточнить, но сообразил, что скорее всего с Анькой. С Полиной поссориться сложно, а уж тем более матушка не стала бы играть с ней в молчанку. Анна — другое дело.

Разделся, пошел в наши комнаты. Леночка, встретив любимого мужа поцелуем, тотчас сказала:

— Ваня, отправляйся маменьку с Аней мирить.

— А что у них там стряслось?

Супруга пожала плечами:

— Толком не скажу, но из училища возвратились врозь. Аня примчалась, вся в слезах, в спальню ушла. Сидит там с Полиной. Я попыталась узнать что к чему, но она заявила — дескать, на сделку с совестью не пойдет, даже если ее из не только из училища, но и из дома выгонят. Через час маменька приехала, сразу к себе прошла, сказала, что Анна невоспитанная особа, и она не будет с ней разговаривать.

Понятно, что ничего не понятно. Вроде, когда Анька лабораторию взорвала, и то такого не было.

Для начала отправился к маменьке. Не успел даже чмокнуть в щечку, как она сказала:

— Твоя сестрица, она и на самом деле коза, — гневно сказала маменька, подчеркнув, что это именно моя сестрица, а не чья-то еще. — И не вздумай за нее заступаться! Нанесла оскорбление доктору Бороздину, обозвав его невежественным ослом. Я потребовала, чтобы она немедленно извинилась, в противном случае я буду вынуждена принять меры. Но твоя сестрица категорически отказалась принести извинения. Отчислить из училища я ее не могу, но имею право не допустить Анну к занятиям.

— Вообще-то, Анна редко кого-то оскорбляет, — хмыкнул я. — А что там стряслось?

— Да какая разница, что стряслось? — парировала матушка. — Доктор Бороздин — дипломированный лекарь, он работает в больнице Путиловского завода, оказывает нам любезность — проводит практику для студенток. Заметь — бесплатно! Николай Александрович заявил, что больше не станет работать с Женским училищем, потому что некоторые особы, пусть они трижды фрейлины, ведут себя совершенно по-хамски. Дескать — голубая кровь в голову бьет.

— Так, давай-ка разбираться, — предложил я. — Не возражаешь, если я побуду третейским судьей? Сейчас позову Аню, мы все вместе сядем, и все обсудим.

— Нет, — отрезала матушка. — Видеть не желаю эту вздорную девчонку. И пока она не извинится, разговаривать с ней не стану. Бороздин — взрослый человек, доктор, а тут какая-то сопливая фрейлина…

Согласен целиком и полностью. Как я не люблю нашу Аньку, но называть своих преподавателей невежественными ослами нельзя. Я бы не хотел, чтобы меня в той реальности ослом назвали, пусть я и на самом деле осел.

— Ну, мамуль, — обнял я маменьку. — Ты же у меня умница. Давай все-таки сплеча не рубить, а вначале все вместе обсудим. Даже преступник имеет право на свое оправдание.

— Иван, мы не в суде, — резко сказала маменька, скидывая мою руку с плеча. — И я не собираюсь заслушивать ни защитника, ни прокурора. Анна должна извиниться. И точка.

Эх, как же мне хотелось сказать, что маменька мне сейчас сама напоминает девочку-подростка. Или это поведение взрослой женщины?

— А если она не пожелает? — поинтересовался я. — Анька девчонка упрямая. Ты не допустишь ее к занятиям, а что дальше?

Матушка призадумалась. Все-таки, она дочь военного, понимает, что начальник отдает приказы, которые подчиненные в состоянии выполнить.

— Ваня, как ты не понимаешь! — всплеснула руками маменька. — Если бы Анна была просто студенткой, это одно. Но она моя воспитанница, почти что дочь.

— А еще она тебя маменькой называет, — мягко напомнил я.

— Да, я ее тоже дочкой считаю, какая уж там воспитанница? Но от этого-то и хуже всего. Скажут — госпожа старшая надзирательница попустительствует своей воспитаннице! Каково? Поэтому, никто не должен думать, что я делаю поблажки дочери. И Аня должна прекрасно понимать ситуацию.

— А ты не подумала, что об этом надо Ане сказать? Девчонке шестнадцать лет, что ты от нее хочешь?

Матушка с удивлением посмотрела на меня. Кажется, до нее дошло-таки, что Аня — это не твой родной ребенок, который, при любых обстоятельствах уверен, что родители его любят. Анька вошла в нашу жизнь всего два года назад, а доверие — штука хрупкая.

Я улыбнулся и сказал:

— Вот поэтому-то нужно вначале поговорить с Аней, потом подумать — как нам правильней поступить? Так, чтобы и авторитет доктора Бороздина не упал, и твой, как начальницы. И для нашей барышни будет урок. Чтобы осознавала, что ее поведение — это не только ее дело, но и наше.

Госпожа министерша призадумалась, потом кивнула:

— Пойдем.

Мы пошли в комнату, где обитали наши девчонки. Анька лежала поверх покрывала и плакала, уткнувшись в подушку, а Полинка гладила ее по спине и утешала:

— Ань, ну что-ты, глупенькая, любит она тебя. А рассердилась — так ты сама виновата. Я же тебя очень люблю. И Ваня любит, и Лена. И Ольга Николаевна тебя любит, не сомневайся.

— Конечно любит, — не выдержала маменька, устремившись к постели. Присев, она обняла Аньку и прижалась к ней:

— Любит она тебя, козлушка ты маленькая, как ты не понимаешь? Доченька, в кого ты у меня такая упрямая?

Так в матушку — пусть и не кровную, и упрямая. Но все-таки, маменька оказалась мудрее, нежели девочка-подросток. Уже хорошо.

Я кивнул Полине на дверь — мол, пойдем, не станем мешать.

Мы прошли в малую столовую, где Леночка уже руководила сервировкой стола.

— Помирились? — поинтересовалась супруга.

Мы с Полиной переглянулись.

— В процессе, — лаконично ответил я, потом решил: — Наверное, ждать не станем, садимся пить чай, а они подойдут. Сделаем вид, что ничего не произошло.

Госпожа надзирательница и студентка пришли минут через десять, когда чаепитие уже было в самом разгаре. Судя по всему — помирились. Не стали возмущаться — почему это мы не дождались, а уселись, словно ничего не случилось.

Когда горничная принесла задержавшимся дамам чашки, потом вышла, я посмотрел на Аню, но за воспитанницу ответила госпожа генеральша:

— Давайте пить чай. Разговор будет потом.

Приказ старшей хозяйки закон, и мы все дружно принялись допивать чай. В прежнее время я бы стакана три осилил, а тут и второй-то еле выпил — любопытно же. Поэтому, чаепитие закончилось быстро, и мы заспешили в гостиную.