Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 31

Любовь Степановна завела карту с торжественным видом.

Она достала новый бланк вместо распечатанного на обороте, взяла хорошую ручку и переспросила отчество дважды. Платный первичный приём по записи за последние недели у нас случался нечасто.

Старушка была маленькая, в вязаной кофте под пальто, и переноску на стол поставила очень осторожно.

— Открывайте, — указал я. — Доставать я его сам не буду.

Она откинула крышку.

Тапок сидел, вжавшись в дальний угол переноски, и не пошевелился. Войлочный сурок восьми лет, размером с крупного кота, с плотным серым покровом, который у здорового зверя лежит ровными валиками. Валики были на месте, и на этом хорошее кончалось.

— Он теперь всегда так, — сказала Тамара Ивановна.

Я подставил ладонь ко входу и стал ждать, через полминуты он вышел сам, потому что деваться было некуда.

Осмотр занял несколько минут.

Подушечки были сбиты до крови на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Так стирает лапы зверь, который шёл долго по твёрдому и не останавливался. Кожа на загривке при щипке расправлялась медленно, дёсны были бледные и сухие.

— Обезвоживание, — сказал я. — Он много прошёл и после этого почти не пил.

— Он и не ест толком, — сказала Тамара Ивановна.

— Это исправляется, — сказал я. — Лапы заживут за неделю, капельницу поставим сегодня, дома будете мазать и надевать на ночь носки. Физически с ним ничего страшного не произошло.

Она сидела на краешке стула и смотрела на меня.

— А голова? — спросила она.

Вот здесь начиналось то, ради чего она приехала.

— Расскажите ещё раз, — сказал я. — Как он вернулся.

— Скрёбся в дверь, — сказала Тамара Ивановна. — Я открыла, он вошёл и прошел мимо меня. Мимо. Он у меня восемь лет спит в ногах. А тут прошёл в ванную и залез за стиральную машинку, там щель у стены. И сидит.

— А ушёл он во сколько? — спросил я.

— В два, — сказала она. — Я на часы посмотрела.

— А вернулся когда? — спросил я.

— Так я опять на часы глядела, — сказала Тамара Ивановна. — Двадцать минут пятого. Я думала, всё, не придёт.

— Сколько уже сидит? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала она. — Я его зову, а он не отзывается. Я ему миску туда ставлю, он ест, когда я выйду. Я туда фонариком посветила, а он весь дрожит. Он же уже старый. Я думала, он меня забыл.

Голос у неё держался ровно до последнего слова, а на нём она замолчала и стала смотреть в сторону.

Я приоткрылся.

От зверя шёл ровный сплошной шум испуга, без адреса и картинки.

Дальше я сделал то же, что в изоляторе. Подумал о старушке в вязаной кофте, о её руках на переноске.

Шум не усилился и не ослаб, и вот это как раз было важно, хозяйка не проходила у зверя ни по одной графе. Ни угроза, ни спасение. Она просто не участвовала в том, что с ним произошло.

— Он вас не забыл, — сказал я.

— Так, а что тогда? — спросила она.

— Он не помнит эти часы, — сказал я. — Вышел из дома, шёл, пришёл в себя неизвестно где, и между этими двумя точками у него ничего нет. Вас он не боится. Он боится того места в собственной голове, где должно лежать, что с ним было, и где пусто.

Тамара Ивановна помолчала.

— Как контузия, — сказала она.

— Похоже, — кивнул я.

— У меня муж такой пришёл, — сказала она. — Потом отпустило через полгода.

Я записал это в карту отдельной строкой, потому что она сказала точнее, чем сказал бы я.

— Что мне делать? — спросила она.

— Обрабатывать лапы два раза в день, я распишу, — сказал я. — Из щели за машинкой не вытаскивать, он сейчас выбрал себе единственное место, где ему не страшно, отнимать его нельзя.

— Так он там и останется, — сказала она.

— Не останется, — сказал я. — Отнесите туда его лежанку, поставьте так, чтобы он мог на неё лечь, не выходя из щели. Миску поставьте рядом, воду тоже. И сидите сами в ванной.

— Как это сидеть? — она не поняла.

— На табуретке, — сказал я. — С вязанием, по часу утром и вечером. Молча, не зовя его и не заглядывая за машинку. Пусть привыкнет, что вы рядом и ничего от него не хотите. Он выйдет сам, скорее всего ночью.

Она записывала за мной огрызком карандаша и дважды переспросила про мазь.

Капельницу мы поставили тут же. Зверь лежал под ней смирно, Тамара Ивановна всё это время держала палец у него на загривке, не гладя, просто касаясь.

Расплачивалась она у стойки.

Сумма вышла полная, с осмотром, инфузией и препаратами, и Любовь Степановна выбила чек и отсчитала сдачу.

Скидку я не сделал.

Было мгновение, когда я чуть не сказал Любе про пенсионный тариф, но я придержал. Пожилой человек, которому в такой ситуации срезают половину счёта, слышит одно, зверь безнадёжен, и врач не берёт денег за то, чего всё равно не будет. Я это видел в прошлой жизни столько раз, что научился останавливаться.

Полный счёт означает, лечим, будет результат, а в четверг на перевязку.

— В четверг, — сказал я ей на прощание. — И позвоните раньше, если он выйдет сам.

— Позвоню, — сказала Тамара Ивановна.

Она уехала, я вернулся в ординаторскую и записал на полях карты то, что имело значение.

Зверь поднялся в два часа ночи, на семнадцать минут раньше Паскаля. Встал он около трёх, как и все, то есть туда шёл примерно час, а обратно добирался почти полтора, потому что шёл уже сам, уставший и не по прямой.

Дверь на Гражданке открыли на второй звонок.

Мужчина был лет тридцати пяти, помятый, в свитере с растянутым воротом. В правой руке он держал телефон.

— Из клиники? — спросил он. — Заходите. Роман.

— Ксения, — отозвалась Ксюша.

В квартире было прибрано и пусто. На кухне стояла кружка с недопитым чаем, а в коридоре у стены стояли две миски и лежанка с продавленной серединой.

— Он здесь спал? — спросила Ксюша.

— Всегда, — сказал Роман. — Я ему в комнату таскал, а он обратно в коридор.

Ксюша достала блокнот и стала записывать. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора.

— Он дверь сам открывает? — спросила она.

— Сам, — сказал Роман. — Внутреннюю лапой поддевает, я замок так и не поменял. Подъездная тоже не закрывается второй год.

— Вы спали? — спросила она.

— Спал, — сказал он. — Проснулся, а его нет.

— Откуда вы знаете, когда он вышел? — спросила Ксюша.

Роман сел за стол и повернул к ней телефон.

— Камера пишет, — сказал он. — Я у соседа выпросил.

На записи был серый мутный подъезд снаружи. Дверь приоткрылась, из щели выбралось приземистое тело, спустилось по ступенькам, не задержавшись ни на одной, и пошло по двору.

Ксюша смотрела и держала палец над кнопкой.

Зверь шёл ровно.

Он не обнюхал ни один куст, не свернул к машинам, не притормозил у мусорных баков, возле которых тормозит любой зверь. Он прошёл двор по прямой, мимо детской площадки, и вышел в арку.

— Куда это? — спросила Ксюша.

— На Пискарёвский, — сказал Роман. — Через арку и всё, прямо. Он туда никогда не ходил, мы всегда в другую сторону гуляли, там сквер.

— То есть он пошёл на север.

— На север, — сказал он.

Ксюша отмотала запись, посмотрела ещё дважды и записала отдельной строкой, что зверь ни разу не оглянулся на дверь.

Про предыдущие сутки Роман сказал, что всё было как всегда. Ел, гулял вечером, спал.

— У меня всё, — сказала Ксюша и закрыла блокнот.

Она встала, Роман встал вместе с ней, и в коридоре, уже у двери, он вдруг посмотрел на неё так, что она остановилась.

— Скажите, — сказал он. — Есть шанс?

Ксюша молчала.

Она умела говорить с людьми, у которых зверь на столе, и с теми, у кого зверя уже нет. Ни одной фразы она сейчас произнести не могла, потому что этот человек вторые сутки спал одетым и держал телефон в руке на случай звонка.

— Я не знаю, — ответила она. — Правда не знаю. Мы такого раньше не видели.