Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 2

— Сколько осталось?

— По нашим расчётам от четырёх до девяти дней. Разброс большой, потому что скорость растёт.

— Сканеры?

— В этом и дело. — Он повернулся ко мне. — Осколок несёт остаточный заряд накопителя и внутри канала экранируется потоком. Аппаратура его не видит. Он проявляется только в момент перехода между узлами, когда выходит из потока и идёт через промежуточную ткань. Это доли секунды, Покровский. По нашим наблюдениям, меньше половины.

— Сеть?

— Сеть у неё ветвится на три шеи, — сказал Дронов. — И это самое приятное во всей истории.

Я стоял и складывал задачу.

Осколок, которого не видно. Лабиринт каналов, разветвлённый на три ствола вместо одного. Проблеск в доли секунды, по которому надо понять, где он, и успеть сделать вывод, куда он пойдёт дальше. Живая тонна под наркозом, которую нельзя держать в глубоком сне долго, потому что тонна на столе — это отдельная работа для анестезиолога, и время у него тоже конечно.

— Что говорит учебник? — спросил я.

— Учебник говорит: неоперабельно. — Дронов произнёс это без выражения. — Раздел по мигрирующим эфирным инородным телам, страница четыреста с чем-то, я эту страницу писал сам. Рекомендация: гуманное усыпление до наступления пробоя.

— Списание актива.

— В отчёте гильдии это будет называться именно так, — сказал он. — Списание. С компенсацией по страховке, между прочим, приличной. Владельцу выгоднее списать, чем лечить, и он бы так и сделал, если бы я не сказал ему, что попробую.

Я посмотрел на него.

— Зачем вы ему это сказали?

Дронов не ответил.

— Дальше, — сказал я. — Что от меня нужно?

— Вы делаете операцию. Я ставлю подпись.

Он сказал это без подготовки, и стало ясно, что вся эта прогулка через закрытый лифт и посты вела именно к этой фразе.

— Официально, — продолжил Дронов, — этого зверя в госпитале нет. Он не поступал, он не числится, его не увидит ни один наш отчёт. Нелегальный боец золотой лиги в белой документации ЦФГ не появляется, это исключено. Работаем в этом крыле, бригада из тех, кто здесь работает всегда, документов на вас никаких. За операцию я плачу отдельно, деньгами, и заплачу хорошо. Рекомендация — сверх того.

Я стоял у бронестекла и молчал.

Внутри у меня в это время шла работа, которую нельзя было показывать наружу.

Первое. Вылечить бойца, значит вернуть его в бои. Через месяц эта тонна снова выйдет на песок, и всё, что я сделаю здесь, будет сделано ради того, чтобы её опять поставили против такой же тонны, пока одну из них не спишут на месте.

Второе. Взяться, значит сработать на Синдикат. На ту самую систему, которая четырнадцать лет платила мне зарплату за молчание и которую я ненавижу ровно с того дня, как понял, из чего она устроена.

Третье. Отказаться значит выйти отсюда без подписи и без экзаменатора. Аттестация летит. Без высшей категории клиника остаётся с потолком, а это значит: Дизеля я больше не приму, Киселя вылечу тайком, Волкодава оперировать было нельзя, и следующего такого придётся отправлять умирать в очередь. Клиника, которую я строил год, упирается в потолок и остаётся под ним навсегда.

Все три пункта были верные и складывались в ад, из которого не было выхода без потерь.

Я стоял и смотрел на зверя.

Средняя голова следила за мной, не мигая. Спящая левая дышала ровно, и по этому дыханию я машинально считал частоту — четырнадцать в минуту, для такой массы низковато, но в пределах. Правая продолжала скалиться в сторону Дронова.

А потом я разглядел ошейник.

Он был широкий, кожаный, с металлическими накладками, и на левой накладке, у самого края, была выжжена строчка. Я подошёл ближе к стеклу, чтобы прочитать.

Буквенный индекс лиги. Дальше номер из шести цифр. Дальше год постановки на учёт.

Клички не было.

Я оперировал зверей, которых звали Мурка, Барон, Пуховик, Батон, Пчёлка и Матрёна. Каждому из них кто-то однажды придумал имя, и почти всегда это имя было дурацким. Даже у волкодава, которого хозяин купил как оружие и кормил стимуляторами из интернета, была кличка.

У этой тонны, шесть лет отработавшей на песке, двадцать восемь боёв, ошейник с номером и всё.

Никто ни разу не позвал её по имени.

Я сделал шаг к стеклу, ближе к решётке.

Средняя голова повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, спокойно и внимательно, безо всякой злобы. Она была умнее, чем предполагала её работа, и она это знала.

— Владимир Константинович, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне нужны пол, возраст, вес, точные показатели по последнему замеру. И всю ленту наблюдений за восемь дней.

Ленту он мне дал через две минуты, на планшете, и следующие минут двадцать я читал.

Самка. Возраст семь лет, из них шесть на песке. Вес тысяча сто сорок. Восемь дней наблюдений, замеры каждые шесть часов: положение осколка на схеме, целостность оболочки Ядра, температура, потоки по трём стволам. Пометки рукой, короткие и точные, и все восемь дней — одним и тем же почерком.

Никто, кроме него, эту ленту не вёл.

— Вы её сами наблюдаете, — понял я.

— У меня в отделении сорок человек, — ответил Дронов. — Ни один из них не знает, что здесь кто-то лежит. Хотите ещё раз спросить, зачем я сказал владельцу, что попробую?

— Нет.

Он отошёл от стекла и заговорил, глядя в бокс.

— Я видел вас в деле дважды, Покровский. В первый раз вы вскрыли барсука на моём столе, моим инструментом, в моей реанимации, при моём прямом запрете. Диагноз поставили за сорок секунд по одному расширенному зрачку и характеру дыхания, и ваш диагноз был верный, а мой — нет.

— Владимир Константинович…

— Не перебивайте. Во второй раз вы при сотнях людей объяснили залу, что у выставленного помёта разогнаны каналы, и объяснили так, что спорить было не с чем. Под тем заключением стояла моя подпись. Я её снял, потому что вы были правы, и потому что я не собираюсь в семьдесят лет защищать ошибку ради лица.

Он повернулся ко мне.

— Я навёл справки. Вам двадцать один год. Образование — областное училище, диплом самый рядовой. Практика — в убыточном пет-пункте на окраине. По всем документам вы никто.

— По документам, да.

— По документам, — повторил он. — А работаете вы как человек с сорокалетним стажем, который делал это не в областном училище. Я не понимаю, откуда это у вас, и объяснений не спрашиваю. Мне неважно.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я уверен, что вы справитесь. Мне самому это странно, и я это говорю вслух ровно один раз. Вы справитесь?

Глава 2

Я стоял и смотрел в бокс.

Хозяева этого зверя мрази. Гильдия, которая ставит тонну живого веса против такой же тонны и считает разницу в процентах. Синдикат, который держит под землёй крыло, чтобы чинить свой инвентарь без записи. Дронов, который сорок лет работает внутри всего этого и сегодня зовёт меня стать частью схемы.

Всё это правда.

И семилетняя самка с номером на ошейнике не выбирала ни лигу, ни гильдию, ни осколок в грудной клетке. Она лежит в боксе, ей осталось от четырёх до девяти дней, и вопрос, который мне на самом деле задали, звучит проще всего, что я тут напридумывал.

Врач лечит пациента. Всё остальное — обстоятельства.

— Справлюсь, — ответил я.

Дронов кивнул, будто отметил галочкой пункт в списке.

— Тогда режем сегодня, — заявил он. — Осколок ждать не будет, за последние сутки он прошёл вдвое больше, чем за прошлые дни. Начало в семь вечера, до этого подготовка и разбор схемы. Пойдёмте, покажу вам вашего навигатора.

Навигатор ждал нас в подготовительной, через две двери по коридору.

Комната была маленькая, с одним столом, доской на стене и мойкой. За столом сидел человек в халате, который был велик ему размера на три, и при нашем появлении вскочил так резко, что уронил стул.

Лет двадцати пяти. Тощий, сутулый, с длинными пальцами и с очками, съехавшими на кончик носа. Волосы стояли дыбом на затылке, а на рукаве халата темнело пятно от кофе.