Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 13

Ксюша по его словам сидела рядом и держала руку у неё на спине.

Пуховик всю дорогу сидел на переднем сиденье, развернувшись мордой назад.

Номер я набрать не успел, телефон зазвонил сам. Тогда-то мне всё это и рассказали.

Сперва я стоял в тамбуре, в начале первого, смотрел на экран, где высвечивалось имя Денисова.

— Поймали, — сказал он на выдохе. — Целая. Ходит, говорит, требует яблок. Уже везут.

Я закрыл глаза.

— Что с ней? — спросил я.

— Внешне ничего, — сказал Денисов. — Ксюша говорит, ни одной царапины. Но там… Михаил Алексеевич, там странное. Приезжайте, они через полчаса будут.

Я зашёл обратно в бокс на десять минут.

Записал в ленту всё, что нужно, проверил дренаж, оставил распоряжения по вечернему замеру и по кормлению. Пациентка стояла у барьера и следила за мной.

Дронов ждал у выхода.

Он оглядел меня, телефон в моей руке и дверь за моей спиной.

— Езжайте, — сказал он.

Ни одного вопроса. Он просто отпустил меня одним словом и кивком, я эту услугу запомнил, потому что человек, который сорок лет читает людей, прочитал меня за две секунды и не стал в этом копаться.

— Завтра в десять вернусь, — сказал я.

— В десять, — подтвердил он.

В такси я перебирал версии.

Испуг. Зверь пугается, бежит и прячется в первую же щель, где и сидит, пока не найдут. Нюша не пряталась, она шла по прямой через полгорода. Пугаться было нечего, двор пустой, на записи ни движения, в клинике спали.

Побег. Звери сбегают от голода, боли, плохого обращения и в поисках пары. У этой суточный паёк, отдельная студия, мольберт, парадные банты и человеческий статус в коллективе. Сбегать ей было некуда и незачем.

Выманили. Чем? Еду она бы съела на месте и вернулась. Голос? Свинья не пошла бы на чужой голос через дорогу с трафиком. И главное, как? Через закрытую дверь, которую она сама и открыла изнутри, во дворе, где на записи не было ни одного человека.

Все версии рассыпались об одни и те же факты, после них оставалась дыра.

А в дыре лежала одна деталь, которую мне передал Денисов со слов Ксюши.

Она шла как по нитке.

В клинику я вошёл в половине второго, в холле стоял праздник.

Нюша сидела на стойке, вымытая, с расчёсанной щетиной и в чистом банте, синий уже отправили в стирку и надели белый в горошек. Все стояли вокруг нее. Люба совала ей морковку. Ксюша держала за копытце. Феликс с антресоли вслух зачитывал протокол обнаружения, а Нюша слушала и время от времени поправляла его по фактам.

Выглядела она возмутительно здоровой.

— И вот тут я говорю, два десятка! — объясняла она Любови Степановне. — Полтора было по старой договорённости, а теперь два, потому что я утратила яблоко при исполнении и пережила стресс.

— Дам два, — соглашалась Люба. — Дам, дам, всё дам, только не пропадай ты больше.

Я постоял в дверях, посмотрел на это и позвал Ксюшу с Саней в смотровую.

— Рассказывайте с самого начала. Всё, каждую мелочь, — велел я. — Не отбирайте, что важно, а что нет, это я сам.

Слушал я стоя, скрестив руки.

Как барс взял след и вёл, не сбиваясь, след ни разу не петлял, хотя мимо шли помойки, коты и бабки с пакетами. Про дворника, которого она обошла, не поведя ухом, две дороги, которые она перешла напрямик, и про третью.

На этом месте у меня похолодели пальцы.

— Дальше, — сказал я.

Про то, как направление выровнялось в прямую. Про мужика у гаражей и его «кыш». Как Саня встал у неё на пути, и она упёрлась ему рылом в кроссовок.

— И дальше что? — сказал я.

— И дальше она продолжала идти, — сказал Саня. — Ногами перебирала. На месте. В меня упёрлась и шла.

— Долго? — спросил я.

— Пока Ксюха её за морду не взяла, — ответил Саня. — Секунд двадцать.

Я молчал.

— А потом моргнула, — сказала Ксюша. — И всё, стала нормальная. И ничего не помнит, вообще ничего, у неё между «легла спать» и «Ксюша, а где мы» пусто.

Пуховик всё это время лежал у двери смотровой.

Когда я закончил слушать и пошёл за фонариком, он поднялся, дошёл до меня, ткнулся лбом в бедро и ушёл в старый стационар спать. Часовой сдал вахту и отправился отдыхать, вид у него при этом довольный.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Смотровая, полный протокол. И эфирограф несите.

Осматривали мы её вдвоём, сорок минут, по полной программе.

Нюша была недовольна.

— Я здоровая! — сообщила она, когда я взялся за фонарик. — Я себя прекрасно чувствую. Я гуляла. Пусть меня не щупают, я не пациент, я потерпевшая!

— Гуляла ты полдня по промзоне, — отозвалась Смолина. — Стой ровно.

Сердце, дыхание, температура, норма. Слизистые чистые, тургор кожи в порядке, обезвоживания нет, хотя за столько часов ходьбы оно должно было быть, из чего следовало, что где-то по дороге она пила. Живот мягкий. Копытца слегка сбиты, по краю, без крови.

Зрачки реагировали на свет одинаково, обе стороны, без задержки.

Рефлексы в норме. Реакция на резкий звук нормальная, на движение сбоку нормальная, на имя мгновенная.

— Эфирограф, — сказал я.

Смолина завела датчики, и следующие двадцать минут мы гоняли её Ядро во всех режимах, какие у нас есть, включая тот, которым я смотрел трещину у Кувалды.

Ядро было ровное.

Потоки шли штатно по всем контурам. Оболочка целая, без микротрещин, наплывов и утолщений. Ни следа остаточного возмущения, отпечатка чужого воздействия, которое держится в эфирной ткани сутками и выглядит как рябь на воде после брошенного камня.

Ничего.

Я прогнал ещё раз, на максимальном разрешении, и получил ровно то же самое.

— Чисто, — сказала Смолина.

— В этом и проблема, — ответил я.

Она подняла на меня глаза.

— Екатерина Андреевна, нам не на что показать пальцем, — объяснил я. — Совсем. Если бы зверя опоили, я бы это увидел в крови. Если бы его вели чужой эфирной работой, я бы увидел возмущение. У Маши после омутника осталась хотя бы физика, контроль ставился взглядом, и на другом конце нити лежал живой котёнок, которого мы держали в руках. А здесь пусто.

— Здесь пусто, — подтвердила Смолина.

Я снял перчатки и отошёл к окну.

Во дворе Саня выгуливал Кувалду на коротком поводке, по пять минут, как я вчера велел.

— Смотрите, что мы имеем, — сказал я. — Зверь встаёт посреди дела, берёт с собой еду и уходит из дома по прямой линии. Не реагирует на оклик, на препятствие, она упирается в человека и продолжает идти на месте. Переходит дороги, не глядя. Не помнит ничего с момента выхода. Приходит в себя от голоса того, кому доверяет, и приходит мгновенно.

— Вы это уже видели, — сказала Смолина.

— Я это видел неделю назад, — сказал я.

В дверях смотровой стояли Ксюша и Саня, я не стал их выгонять.

— Маша шла по городу четыре часа с котёнком на руках, — сказал я. — Отвечала нормально, помнила всё, но не могла остановиться. Кисель поймал её взглядом и вшил одну команду. Мы сняли это едой и теплом.

— А тут не было взгляда и контакта, — сказала Смолина.

— И зверя рядом, — дополнил я. — Она вышла из запертого изнутри помещения одна, во дворе на записи никого. Что бы это ни было, оно достало её через стену и на расстоянии.

Слово, которого у меня не было, я подбирать не стал.

— Как это называется, я не знаю, — сказал я. — Я такого не видел ни разу и ни в одном источнике не читал, включая закрытые. У нас есть набор наблюдений и ноль объяснений.

В смотровой стало тихо.

— А кто её позвал? — спросила Ксюша.

Она спросила это негромко, и вопрос был ровно тот, который я собирался оттягивать до вечера.

— И куда, — добавил Саня.

Я сходил в ординаторскую и принёс карту.

Ту самую, Ксюшину, распечатка города, на которой отмечены грузовые ветки, а поверх них, шесть кружков, оставшихся после четвёртого фильтра. Развернул её на смотровом столе, придавил углы лотком и коробкой с перчатками.

— Ксюша, показывай маршрут. От начала.