Искушающий яд (ЛП) - Кент Рина - Страница 68

Его влажные темные волосы беспорядочными прядями падают на лоб, потому что я тянул за них как ненормальный и зарывался в них пальцами.

— Ты в курсе, как сейчас выглядишь? — его тихий голос пускает дрожь по моему позвоночнику, и мне приходится усилием воли оторвать взгляд от его джинсов и посмотреть ему в лицо.

— Не говори, что я выгляжу красиво, — ворчу я, чувствуя знакомый спазм в животе.

Он склоняет голову набок.

— Почему?

— Просто не хочу этого слышать, — шепчу я. — Не сейчас.

Я боюсь, что если он скажет эти слова, глядя на меня своими темными, голодными глазами, меня отбросит назад в ту самую комнату со звездами на потолке, где я не мог дышать.

От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

— Хм-м, — это единственный звук, который он издает, стягивая футболку и отбрасывая ее куда-то за спину.

Затем я со спертым, тяжелым дыханием наблюдаю, как он одним движением стягивает джинсы вместе с боксерами, отпихивает их ногой и встает передо мной абсолютно голым.

Уму непостижимо, как он раздевается без малейших колебаний, словно ему в жизни не приходилось ничего скрывать.

Это несправедливо.

Но еще более несправедливо то… какое у него рельефное тело. Я бесчисленное количество раз трогал Маркуса, в основном сзади, и примерно понимал, что у него рельефное и подтянутое тело.

Но чувствовать это и видеть — две совершенно разные вещи, потому что, блять, гореть мне в аду за это, но как мужчина может быть настолько… красивым?

Он, твою мать, мужик, — мысленно одергиваю себя я, пока мой мозг уже готов пускать на него слюни. У него нет абсолютно никаких мягких изгибов, сисек и так далее по списку, что обычно меня привлекает.

Мой взгляд цепляется только за твердые мышцы, кубики пресса, рельефную талию и толстые мускулистые бедра.

И я понимаю, что это, по сути, первый раз, когда я вижу его голым. До этого я видел только его задницу и член, который прямо сейчас уже твердый и направлен в мою сторону.

Однако именно от остального его тела у меня сбивается дыхание.

А именно — от татуировок.

Да, их несколько.

Цепь, часть которой я раннее уже заметил, начинается на его шее, блеск металлических чернил изгибается на груди и спускается по ребрам и прессу, четко обрываясь в паху. Прямо посреди его рельефной V-образной линии мышц цепь заканчивается стрелой, указывающей прямо на его член.

Это невероятно горячая татуировка.

Потом тату вдоль его левого бедра — ее я часто видел в раздевалке, но тоже частями.

Это изящный кинжал, глубоко вонзенный в цветущую маргаритку. И тут мне становится интересно: почему именно маргаритка?

Впрочем, неважно.

Главное то, в каком состоянии находится мой член, который дергается, как непослушный маленький засранец, с тех самых пор, как я начал пялиться на Маркуса.

Он настоящий мужчина. Мужественный, суровый и с блядскимитатуировками. Каждый сантиметр его тела — это история. И я ненавижу себя за то, что хочу узнать каждую из них.

— Закончил пялиться на меня? — низкий рокот его голоса возвращает меня к реальности и к этой мрачной ухмылке, приподнимающей уголок его великолепных губ.

— Я на тебя не пялюсь.

Он касается пальцем уголка губ.

— Советую убрать. У тебя слюнки текут, малыш.

Я тянусь рукой ко рту, уже планируя, как прикончу этого ублюдка за то, что посмел смутить меня, но пальцем ничего не чувствую. Моя рука опускается, пока я свирепо смотрю на Маркуса, а он просто смеется.

Этот звук — легкий, но глубокий, похожий на рокот в самых темных глубинах моей сломанной души.

Но полностью насладиться им у меня не получается, потому что он начинает идти ко мне, сокращая расстояние сантиметр за мучительно медленным сантиметром.

— Знаешь, что сейчас будет, мой принц?

Я молчу, не представляя, что сказать, сильно чувствуя себя не в своей тарелке, но в то же время отвлекаясь на его великолепное голое тело, пока он тянется к тумбочке.

Это ненормально.

Это просто тело. Мужское тело. Я видел их бесчисленное количество раз.

И все же ни одно из них не заставляло мой гребаный член течь настолько. Прозрачный предэякулят скатывается с головки, словно долбаная слеза.

Маркус достает тюбик из тумбочки, и в моем животе вспыхивает какое-то странное пламя.

— Не уверен, — говорю я, прищуриваясь. — Но тебе точно ни хрена не светит на той же кровати, где ты трахал других.

Хитрая ухмылка изгибает его губы.

— Я серьезно, — я начинаю подниматься. — Вообще, че-то мне стало скучно. Я пой…

Слова едва успевают слететь с моих губ, когда он толкает меня в грудь, впечатывая обратно в матрас и вышибая дух из моих сраных легких.

И, судя по всему, жесткое обращение, как с какой-то шлюхой, ужасно нравится моему члену. Эта мазохистская маленькая сучка сальтует о своей готовности, возбуждаясь до одури и указывая в сторону Маркуса.

Но поскольку он нависает надо мной, и его живот слишком далеко, желаемого трения я не получаю.

— Ты не можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается, Престон, — его голос стал ниже, а глаза выглядят почти черными. — Так дело не пойдет.

— Я могу делать все, что, блять, захочу. И я решил, что не буду трахаться с тобой на той же кровати, где ты ебал других, — я толкаю его в грудь обеими руками. — А теперь съебись нахрен.

Он перехватывает оба моих запястья и впечатывает их в подушку над моей головой, его мышцы напрягаются и вздуваются.

— Если ревнуешь, так и скажи.

— Да кто ты, блять, такой, чтобы я тебя ревновал?

— А разве не это сейчас происходит? У тебя так встал, что твои бедра уже все мокрые от твоей же спермы. Ты хочешь этого не меньше, чем я. Но мысль о том, что ты всего лишь очередное мое завоевание, тебя бесит. Это как удар по твоей бессмысленной гордости, — его губы замирают в нескольких сантиметрах от моих, пока я не чувствую буквально вкус его слов. — Но что, если я скажу тебе, что в этой кровати никого другого не было?

— Правда?

— Правда. Я не трахаюсь в доме своей матери. Это красная черта, — он мягко целует изгиб моей шеи, затем сильно кусает за то же место, и я издаю низкий стон. — В следующий раз вместо того, чтобы закатывать истерики, — говорит он, спускаясь поцелуями по моей ключице и груди, а затем облизывая сосок. — Скажи мне прямо, что ты чувствуешь.

Его зубы сжимаются на моем твердом соске, и я глухо рычу, пока мой член дергается, как сумасшедший. Блять, я что, сейчас кончу, как малолетка, уже с первых минут?

— Ты меня понял? — его взгляд встречается с моим, а щетина на подбородке царапает мой чувствительный сосок.

— М? — мычу я, потому что, честно говоря, едва могу дышать. О какой внимательности сейчас вообще идет речь, вы че.

— Я сказал, — он покусывает мой второй сосок, затем сжимает его зубами. — Что ты будешь нормально общаться со мной, вместо того чтобы закатывать истерики.

Я дергаюсь, выгибая спину, когда вспышка боли и наслаждения заставляет мой член пульсировать еще сильнее. От его покусываний моя кожа стала настолько чувствительной, что, когда он вылизывает мой измученный сосок, я стону, как последняя шлюха.

Господи Иисусе.

Я должен остановиться и убежать далеко-далеко. И никогда больше не оглядываться.

Сменить страну. Имя. Попытаться прекратить то, что, блять, Маркус со мной делает.

Он прикусывает татуировку в центре моей груди, и кажется, будто вскрывает меня, дергая окровавленными пальцами за мои внутренности, словно за ниточки у марионетки.

Я шумно выдыхаю, когда он спускается поцелуями по моему прессу, который тут же напрягается и сжимается. В животе все скручивает, а мокрый след его слюны покрывается мурашками.

— Ответь, мой принц, — он слишком близко останавливается к багровой головке моего члена, отпускает мои запястья, хватает за бедро, и вжимает палец в голову змеи, словно пытаясь ее раздавить.

— Ладно, — говорю я, не совсем понимая, на что соглашаюсь, потому что его порочный рот чертовски близко, а мне нужно его влажное тепло.