Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 3

Когда дверь закрылась, я села на край кровати и подтянула к себе сумку. На подкладке виднелись мои стежки: несколько лет назад я заменила протершийся карман. Рейнар купил эту сумку перед нашей первой поездкой вдвоем. Мы тогда уехали к озерам на четыре дня, и он всю дорогу жаловался на то, что лошади идут слишком медленно. Добравшись до берега, сам распаковал корзину с едой и нашел для нас место под деревьями.

Я хорошо помнила, как проснулась после обеда, положив голову ему на колени. Он сидел тихо, чтобы меня не разбудить, и отмахивал от моего лица мошек.

Я не могла примирить того мужчину с человеком, который только что обещал устроить мою жизнь после свадьбы дочери.

Я поставила сумку на пол, а ненужные сейчас платья вернула в шкаф. Взяла два повседневных, одну теплую шаль, белье и запасные чулки. Уложила щетку для волос, гребень и маленькое мыло в жестяной коробочке.

Посмотрев на ночную рубашку, я вспомнила, что у нее оторвалась завязка. Все откладывала починку. Нужно было взять ее с собой, но почему-то я никак не могла представить, где сегодня буду переодеваться ко сну.

Я нашла другую рубашку и засунула ее в сумку, не складывая. Потом вынула, расправила и уложила как следует.

В нижнем ящике комода стояла шкатулка с моими деньгами. Я высыпала монеты на постель. Тридцать шесть серебряных — все, что отложила за последние годы. Хозяйственный кошелек лежал отдельно, в другом ящике. Я не стала его открывать.

Рядом с деньгами хранились письма, мое свидетельство о рождении и брачный договор в тонкой папке. Я взяла папку и свидетельство. Письма пока оставила. Чтобы разобрать их, мне пришлось бы сесть и прочитать каждое, а времени на это не было.

Сняла серьги, которые носила каждый день, и убрала вместе с маминой брошью во внутренний карман сумки. Остальные украшения пока оставила.

На пальце осталось обручальное кольцо. Я попробовала сдвинуть его, но руки припухли, и ободок застрял у сустава. Я потянула сильнее, почувствовала боль и отпустила. Мыло лежало уже в сумке. Доставать его, идти к умывальнику и смотреть, как кольцо наконец соскользнет с пальца, я сейчас не могла.

Горничная принесла короб. Я приняла его у двери и попросила оставить меня до приезда экипажа.

Перед дверью Мириной комнаты я замялась, будто вдруг понадобилось разрешение войти. Прежде этого не случалось. Теперь я боялась, что увижу ее вещи и передумаю уезжать.

Я вошла, поставила короб на пол и приподняла простыню, которой было накрыто платье. На рукаве остался недошитый край. Мне захотелось сесть и закончить его прямо сейчас: протянуть нитку сквозь ткань, проверить шов. Работать, пока не перестанут дрожать руки. Но мне подали бы ужин, потом пришлось бы ложиться спать. Утром снова встретить Рейнара, выслушать его уговоры и остаться еще на день.

Вместо этого я сняла простыню и расстелила ее в коробе.

Когда Мире было десять, она разорвала на прогулке подол и прибежала ко мне, прижимая его ладонями к коленям. Я шила ей новое платье и как раз собиралась позвать на примерку.

«Мам, ты только посмотри, это можно зашить?» — спросила она с порога.

Я попросила принести ножницы, потому что не сразу сумела ответить. Прежде она называла меня по имени. Потом долго сидела над разрывом, стараясь сделать починку незаметной, а дочь устроилась рядом с книгой и читала мне вслух.

Я помнила, как боялась случайно упомянуть ее обращение. Похвалить, обрадоваться слишком заметно — и заставить Миру задуматься о слове, которое она произнесла так легко.

Двенадцать лет я прожила в доме Рейнара. Девять из них Мира звала меня мамой.

Я уложила юбку, прикрыла ее тонкой бумагой, сверху положила лиф. Рукава и остатки шелка завернула отдельно. Выкройки свернула, перевязала лентой и убрала вдоль стенки короба. Заколки Верены остались на туалетном столике.

Рядом лежал листок с адресом родителей Оскара. Мира написала его перед отъездом, чтобы мы знали, куда послать письмо, если понадобится. Я прочитала знакомое название поселка, сложила листок и спрятала в карман.

На стене возле зеркала висел небольшой вышитый мешочек для ножниц. Я сняла его с гвоздя. Туда же положила наперсток, игольник и катушку белых ниток. Остальные инструменты, книги и старые записи придется забрать позже.

Когда я подняла короб, крышка сдвинулась. Мне пришлось придержать крышку, чтобы из-под нее не выскользнули выкройки. Я стояла посреди комнаты, боясь помять ткань, и вдруг разозлилась так сильно, что у меня затряслись руки.

Хотелось бросить все, выйти с одной сумкой и позволить им наконец самим позаботиться о свадьбе. Я присела на кровать, не выпуская короба. Ткань выбирала Мира. Она так радовалась этому платью. Я не хотела отнимать у нее и эту радость.

Подождав, пока злость немного утихнет, я нашла крепкую тесьму и перевязала короб. Потом закрыла окно, которое дочь оставила приоткрытым, и вышла, не поправляя покрывало на ее кровати.

Рейнар ждал меня у лестницы. Увидев короб, он протянул руки, но я попросила отнести вниз сумку. Она стояла в спальне возле кровати.

Он посмотрел на перевязанную крышку.

— Ты забираешь платье?

— Да. Мне нужно будет закончить рукава и провести примерку, когда Мира вернется.

— Здесь у тебя стол, все необходимое. Зачем возить его по чужим комнатам?

Я прижала короб к бедру, чтобы освободить руку и взяться за перила.

— Потому что я буду жить в одной из этих комнат. За остальными вещами приеду через несколько дней. Предупрежу заранее.

Рейнар не сразу отошел от лестницы. Я остановилась на верхней ступени, выжидая. Он посмотрел на меня и посторонился, затем пошел за сумкой.

Внизу горничная помогла мне надеть накидку. Я достала из кармана перчатки и уронила одну. Девушка наклонилась быстрее меня, подала ее, разгладила перекрутившийся край у запястья. От этого короткого привычного прикосновения у меня защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала я. — Остальное можно убрать завтра. В моей комнате я оставила вещи на кровати.

Мне хотелось попросить ее не впускать туда Верену, не разрешать перебирать мои тетради и переставлять книги. Но она была горничной и не могла выбирать, чьи указания выполнять в доме Рейнара.

Я забрала короб и вышла на крыльцо.

Наемный экипаж стоял за воротами. Наши кареты подъезжали к самой лестнице, и я по привычке посмотрела в ту сторону, где обычно ждала дверца с гербом Эстен. Я пошла к воротам, стараясь не оглядываться на окна.

Рейнар донес сумку до экипажа. Извозчик закрепил ее у себя, потом помог мне разместить короб. На сиденье стало тесно, но я была рада держать платье рядом.

— Деньги у тебя есть? — спросил муж.

Он стоял у открытой дверцы. В доме уже зажигали лампы, и я видела теплый свет в окне столовой.

— На первое время хватит.

— Ты можешь вернуться, если передумаешь. Сегодня, завтра. Я не стану задавать вопросов.

Он говорил почти ласково. Так можно было отпустить рассерженного человека прогуляться, зная, что к вечеру он проголодается и придет домой.

Я поправила на коленях край накидки.

— За вещами я приеду, Рейнар. Об остальном будем говорить позже.

Он еще несколько мгновений смотрел на меня, потом закрыл дверцу.

Экипаж тронулся. Я все-таки оглянулась: Рейнар стоял у ворот. Потом мы свернули, и я больше его не видела.

Возле булочной еще стояли женщины с корзинами. Извозчик придержал лошадь, пропуская нагруженную дровами повозку, и спросил, не дует ли мне.

Я ответила, что все хорошо, хотя сиденье упиралось в поясницу и одна нога затекла под коробом. Он не стал переспрашивать. Пока мы ехали, я разглядывала чужие окна. За одним женщина подносила к свету рубашку, проверяя, отстиралось ли пятно на рукаве. За другим накрывали на стол.

Я взглянула на часы над лавкой и вдруг поняла, что не должна успеть к ужину. Раньше в это время начинала торопить кучера. Теперь смотрела на циферблат, пока мы не проехали мимо.

Пансион на Ивовой оказался небольшим двухэтажным домом с мансардой, возле моста. На крыльце стояли горшки с прошлогодней геранью, из раскрытой двери доносились голоса. Извозчик предложил подождать, пока я узнаю о комнате.