Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 87

У соседа‑полицая тоже было маленькое окошко со ставнями – Боря и это успел заметить, – только располагалось оно справа. Из его сеней выход был на небольшой пятачок, где сушили бельё, а чуть дальше стояла уличная уборная на две кабинки.

– Задержался я потому, что с пацанами соседскими решил переговорить, – продолжил Боря. – Там их пятеро у голубятни сидело.

Дослушать его разведданные я не успел по той причине, что нам снова перегородили проход по улице.

Глава 15

Прямо навстречу нам, лениво лузгая семечки, шел не кто иной, как Василий Татаринов, мой одногруппник с приятелем. Похоже, что наша встреча стала для него полным сюрпризом.

– Опа… Какие люди на нашей земле, – недобро протянул Васька, оглядывая нас двоих. – Жериков? А ты‑то какого хрена тут вынюхиваешь? Да ещё со шнурком каким‑то. Это не твой район.

Я изобразил строгое лицо и ответил:

– Во‑первых, Татаринов, не вынюхиваю, а выполняю свои прямые обязанности. Я, как комсорг курса, обязан ознакомиться с условиями проживания и быта учащихся, которые ещё не вступили в ряды ВЛКСМ. А это Борис. Он со мной, для содействия.

Васька от такого комсомольского напора впал в лёгкий ступор. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. «Приличный мальчик», медалист, да ещё комсорг, приперся на лихую Дубинку проверять его быт? Это было за гранью понимания Василия.

Впрочем, пробыл он в нём недолго. Вскоре его родная натура взяла верх. Он нехорошо ухмыльнулся, сплюнув шелуху семечек прямо под ноги Борису.

– Ну пошли, раз приперлись. Покажу я тебе наш быт, комсомолия. Только домой мы не пойдём, мать там спит после смены. Пошли, с пацанами нашими познакомлю. А то негоже – мой комсорг по району без охраны гуляет.

Нам с Борисом ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Вопреки моим ожиданиям, Васька повёл нас не к жилым домам. Мы углубились в заросшие сорняками пустыри ближе к Кубани, туда, где из земли торчали, поросшие травой скелеты зданий – наследство немецких бомбёжек сорок второго года, которое не успели разобрать.

Возле полуразрушенной кирпичной стены, на брёвнах, сидела местная шпана, шесть человек. Парни постарше нас, лет по семнадцать‑восемнадцать. У двоих на руках синели лагерные татуировки – «перстни» и «восходящее солнце». Они неспешно курили, а рядом стояла початая четверть мутного самогона.

При виде нас дубинские лениво приподнялись. Зараза, Васька решил устроить мне испытание. Ну‑ну, малец, я в таких переделках в лихие 90‑е побывать успел, которые вам и не снились.

Глядя на шпану, я не чувствовал раздражения или злости. Скорее, горькое понимание. Это обычная безотцовщина, чьё детство сгорело в оккупации. Их отцы остались под Сталинградом или Берлином, матери вкалывали от зари до зари, а пацанам хотелось силы и хоть какого‑то мужского плеча. Вот они и тянулись к тем, кто казался им крутым – к лагерным сидельцам. Урки заменяли им старших братьев, подменяя пацанскую тягу к подвигу воровской романтикой. Чистая психология заброшенного поколения.

Мальчишки легко идут за тем, кто травит байки про воровскую честь и справедливые тюремные понятия. Подростку ведь много не надо – заверни ему грязь в красивую обертку «настоящей мужской дружбы», он и пойдет следом.

Эти пацаны из того поколения, которое потом назовут «опоздавшими на войну». Им бы тоже хотелось подвигов. Да возрастом не вышли, не успели. Пройдет всего пара‑тройка лет, и их сверстники, одержимые той же жаждой испытаний, ломанутся в тайгу и горы. Пятидесятые породят повальный, сумасшедший бум молодежного туризма и альпинизма. Молодёжь будет штурмовать вершины и мокнуть на перевалах, они будут искать свой мирный фронт взамен упущенного военного.

Дубинские пацаны пока самоутверждались по мере своих способностей и умственного развития. Местная шпана ждала развлечений, и мы с Борькой идеально подходили на роль вечерней забавы.

– Это что за комса приблудная, Басурман? Ошиблись адресом? – считал мою принадлежность к комсомолу старший из группы, к которой нас привёл Василий.

– Да ладно тебе, Седой, – неожиданно миролюбиво отозвался Татаринов. – Это Жериков, комсорг, но парень с понятием.

Васька запустил руку в свой заплечный мешок и вытащил перевязанный бечёвкой свёрток. Развернул – а там аккуратная стопка крупных, идеально высушенных листьев «песочного» табака высшего сорта.

– Подгон от нас, – причислил и меня к этому подарку Васька.

Народ загудел одобрительно. Хороший табак всегда ценился.

– Тады сядайте, – кивнул парень на второе бревно и повернулся к одному из своих приятелей. – Шмель, разлей пацанам. Одаримся за такой подгон. Садись, комсомолия, угощайся.

Тот самый Шмель уже набулькал в кружки самогон и стал поочерёдно передавать их нам.

Свою я взял, а Борису пресёк.

– Этому нельзя, – кивнул я на друга. – У Борьки синдром Тяга. От алкоголя приступы начинаются. Никакой спирт организм не переносит.

Боря покладисто кивнул, мол, всё верно, синдром у него такой, только что Валентином придуманный. А я прикинул, что хватит из нас двоих одного пьяного. Пусть хотя бы Боря останется трезвым.

Мы выпили. Совершенно без закуски. Вернее, у парней семечки имелись, а мне пришлось пить тёплый самогон сомнительного качества вот просто так. Зато напряжение между нами почти сразу растаяло. Васька, воодушевлённый общим признанием, тут же пустился в воспоминания о поездке в колхоз на ломку табака, а я охотно подхватил волну.

– Вы бы видели, пацаны, как этот медалист туалеты отжимал! – хохотал Васька, жестикулируя. – Приехали, а там три дырки на весь курс. Так Валька местного бригадира поставил на место! Тот аж пунцовый вылетел!

Шпана содрогалась от хохота. Рассказы про колхозные мытарства, девчат, желающих сходить на танцы, и бригадира зашли местным на ура.

– Хадыжа и в школе всегда лез туда, куда другие обходили, – неожиданно ввернул фразу Борис.

– Хадыжа? – моментально отреагировал Василий.

Так‑то мне кличку в среде молодёжи техникума ещё не придумали. Я даже подозревал, что закрепится «Комсорг», «Медалист» или нечто подобное, а тут друг так «сдал».

– Почему Хадыжа? – не унимался Татаринов.

– Ну… он из Хадыженска приехал, – невнятно пояснил Борис.

Кажется, моё школьное прозвище переедет и в техникум.

За разговорами и смехом время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к горизонту, пора бы и покинуть это гостеприимное общество, но повода я не видел. А самогон всё продолжали подливать. Одну порцию я успел слить себе под ноги, но всё равно уже окосел основательно. Моё тело шестнадцатилетнего пацана никогда не употребляло спиртных напитков. Как бы мне плохо не стало.

Боря же откровенно заскучал и не отсвечивал. Седой погнал Шмеля в магазин, и тот вскоре притащил булку свежего хлеба. Я рьяно накинулся на неё, стараясь хоть немного сбить градус алкоголя в крови.

Седой всё же обратил внимание на Бориса.

– А ты, болезный, чем живёшь, чем промышляешь?

– Работаю на стройке, – кратко ответил друг. Компания ему удовольствия не доставляла.

Может, такой ответ всех бы и устроил, но я‑то уже был пьян в зюзю, и меня понесло.

– Не‑е… парни, Борис Белов у нас восходящая з‑з‑звезда… ик… советского кинематографа. Вот в армии отслужит и пойдёт… ик… в артисты. Он знаете какой т‑талантище!

Народ скептически глянул на этот «талант». Борис украдкой показал мне кулак. И что мне с него? Пьяному и море по колено, потому я продолжил нахваливать друга.

– А ну, покажи чего? – проявил интерес Седой.

Боря повторно укоризненно на меня посмотрел. И правда, ну что он может здесь показать?

– Тут же не театр, – обвёл я руками окружение, – не сцена.

– На сцене каждый дурак сможет, – неожиданно влез с замечанием Василий. Похоже, мои хвалебные оды в адрес левого чувака ему не понравились.

– Боря может петь, – припомнил я, как они с бабой Лизой пели. Парни заржали, а мне прямо обидно за друга стало, и я добавил: – Он и песни, и музыку сам сочиняет!