Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 7

Вот только стоило стихнуть праздничному шуму, как в голову снова полезли мысли о будущем. До войны оставалось меньше года, а я по-прежнему не видел способа изменить судьбу этой семьи.

Позже тему нашего переезда в Махачкалу я поднимал ещё несколько раз, но без всякого успеха. Семья была железобетонно уверена, что до окончания учебного года Нина останется там, а мы — здесь. Определенно до войны никто никуда не поедет. Значит, нужно готовиться к самому худшему. Даже к тому, что нам придётся пережить оккупацию.

Ничего лучше, чем начать сушить сухари, я не придумал. Повод выбрал подходящий, подсмотренный в приключенческих книжках, заявив, что раз меня не везут к маме, я отправляюсь в кругосветное плавание, и потому прямо сейчас начинаю собирать провиант.

— Ой, ну точно Шурка в детстве! — добродушно рассмеялась бабушка, подвигая мне пару заветренных корок ржаного хлеба. — Шура, помнишь, как ты в семнадцатом году на Германскую войну уходил? К солдатам в эшелон просился?

— Не, мама. Это в шестнадцатом было, — засмеялся тот, отставляя стакан с чаем. — Пять раз с поезда снимали.

— Такой шебутной был, — подхватила бабушка, качая головой. — И ел всё подряд, отчего приятели во дворе его Жирным кликали.

— Это они от фамилии Жериков придумали, а не от хорошего аппетита, — фыркнул Шура. — Да и не был я никогда толстым. Просто уплетал за обе щёки, а не ковырялся в тарелке, как Валька.

— Я всё боялась, что ты с местными ракла́ми свяжешься, по кривой дорожке пойдёшь. Время-то лихое стояло.

— С нашим-то отцом? Это мне точно не грозило, — усмехнулся Шура. — Помнишь, как он меня за кассу гонял? Какая уж тут улица…

Мы с Павлом слушали эти истории, раскрыв рты. На самом деле было очень интересно.

— Денежки этот паршивец из кассы таскал, — легонько шлёпнула бабушка сына по затылку и продолжила с улыбкой: — Я-то слежу за покупателями. А он вроде далеко стоит, а сам ногой ящик к себе потихоньку подвига-а-ает. Потом — хвать! — бумажку из кассы и бежать!

Такие семейные вечера вызывали во мне одновременно и умиротворение, и тоску. Счастливые люди, которые они не знают, что совсем скоро весь их мир полетит под откос. Молодой симпатичный дядя, скорее всего, погибнет в первые недели войны… И как жаль, что я не могу прямо сейчас переписать их судьбу.

Однако сухари я всё-таки демонстративно начал сушить, а потом складывать их в холщовый мешочек из-под крупы, устроив «тайный склад» на плоской крыше того самого здоровенного шкафа.

Родственники посмеивались, но не мешали и даже охотно включились в эту игру. Шурасик дал Пашке денег на кино, а мне с барского плеча перепала новенькая, хрустящая зеленая «пятёрку» с изображением лётчика. Дядька расщедрился по той причине, что их бригада линейщиков заняла первое место в стахановском соцсоревновании на заводе. Про него даже в городской газете «Социалистический Харьков» написали! Бабушка ту статью аккуратно вырезала ножницами и бережно положила в тяжелый альбом с семейными фотографиями.

Чего никто точно не ожидал, так это того, что я с важным видом самостоятельно отправлюсь в ближайший магазин «Бакалея», куплю жестяную банку сгущенки за четыре рубля и большую буханку белого хлеба. Естественно, выдав всё это за неприкосновенный запас для той самой кругосветной экспедиции.

Слово «экс-пе-ди-ци-я» я выговаривал медленно и важно, старательно изображая серьезного советского ребенка, чем вызвал всеобщее умиление.

— Ну, племяш, молодец! — от души потешался Шурасик над выставленной на клеёнку жестяной банкой. — Настоящий полярник! Ты меня-то с собой в экспедицию возьмёшь?

— Не возьму, — категорично заявил я, насупившись. — Ты большой. На тебя никакой еды не хватит. Нужно больше запасов.

— Ручаюсь, что запас продуктов обеспечу, — состроил нарочито серьёзное выражение парень и приложил руку к груди. — Ты только скажи, когда выезд, я подготовлюсь. Оформим по высшему разряду.

— Двадцать второго июня, — еле слышно произнёс я.

Шура на секунду замер с поднятыми бровями, а потом снова весело фыркнул:

— Ишь ты, точно рассчитал! Пашка подсказал? Самый долгий день в году выбрал, чтобы подольше не темнело? Молодец, Валька, голова варит. К лету как раз сухарей целый мешок насушишь.

Он потрепал меня по волосам и вернулся к своему чаю.

Глава 4

Мой личный таймер запустился на этой тихой харьковской кухне, под стук чайных ложек и запах домашней лапши. И никто вокруг даже представить не мог, какая именно «экспедиция» ждёт нас всех в этот воскресный летний день.

Удивительно, но Шурасик слово сдержал, и вскоре на крышке шкафа стояло три банки сгущенки и четыре тушенки. Жестяные бока тушеных консервов «Главмясо» тускло поблескивали рядом с сине-белым узором сгущенного молока. Для 1940 года это был настоящий стратегический клад дорогой и, к моему неудовольствию, выставленный прямо на всеобщее обозрение.

Бабушка только посмеивалась, протирая пыль, и демонстративно подкладывала на шкаф новые сухие горбушки в тряпичный мешочек.

Прокол случился через неделю, когда Шура после смены, застал во дворе скандальную соседку Татьяну. Та как раз развешивала свои бесконечные застиранные пеленки, громко распекая своего неполноценного сынка, но отвлеклась на меня, тащившего из хлебного очередную булку хлеба.

— Чего малого так часто за хлебом гоняете? — поинтересовалась соседка у Шуры, — Пашка что ли совсем от рук отбился, не помогает?

— Нет, Тань, — добродушно ухмыльнулся парень, кивнув в мою сторону. — Это наш Валька в кругосветное путешествие собрался. Сухарями и сгущенкой весь шкаф завалил. Путешественник.

Соседка остановилась, держа в зубах деревянную прищепку. Окинула меня оценивающим взглядом, в котором промелькнула обывательская зависть. Похоже, то, что у Жериковых водились «лишние» деньги на банки и хлеб для детских игр, её явно задело.

— Путешественник… — капризно протянул Гэнька, выныривая из-за простыни. — Путя! Валька-путя! Путешественник-путя!

Он глупо загыкал, тыча в меня грязным пальцем.

— Цыц ты, юродивый! — прикрикнула на него мать, но сама отворачиваться не спешила. — С жиру беситесь. Хлеб переводите на сухари-то, а люди в очередях за мукой часами стоят. Нашли игрушку.

— Да ладно тебе, Тань, ребенок, — примирительно отозвался Шура и увлек меня в дом, не став раздувать ссору.

Гэнька ещё долго улюлюкал нам вслед из-за калитки: «Путя! Путя едет!». Пройдет совсем немного времени, и в октябре сорок первого, когда город зажмут в тиски голода и блокады, а Шура будет мобилизован, эта баба наверняка вспомнит каждую банку и каждый высушенный мной ломоть.

— Я с тобой в разведку не пойду, — заявил Шурасику, когда мы оказались дома, подразумевая сцену с соседкой.

— Извини, племяш, не подумал, — хохотнул парень. — Лучше скажи, где там баба Лиза? Каракулевое пальто поедем покупать? С учетом премии, ей и на шапку хватит.

Бабушка отпираться не стала, мечта о каракуле, как у соседки Зинки, перевесила её природную скромность. Оделись все для выхода в магазин по-праздничному. Меня упаковали в цигейковый капор и тяжелое драповое пальтишко, в котором я чувствовал себя неповоротливым пингвином.

Ехать решили в самый центр, в огромный пятиэтажный Харьковский ЦУМ на Торговой площади, который открыли всего пару лет назад. Добирались на том самом синем трамвае, который на стыках Журавлевского моста знатно трясло. Внутри вагона пахло мокрым сукном, дешевым табаком-самосадом и махоркой. Пассажиры, в основном рабочие с окраин, озабоченно обсуждали затянувшиеся очереди за керосином.

Сам ЦУМ оглушил меня масштабом. Огромные зеркальные витрины, полированные деревянные прилавки и гул сотен голосов. Люди здесь не просто гуляли — они штурмовали отделы. В сороковом году в госмагазинах всё нужно было «доставать». Нам невероятно повезло: Шура, пользуясь своей стахановской книжкой передовика, провел нас мимо общей очереди в специальный отдел закрытого снабжения для ударников производства.