Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 66

После этого, через месяц‑полтора, народный суд Краснодара проведёт заседание. Убедившись, что примирение невозможно – муж арестован по 58‑й статье, – суд передаст дело на окончательное рассмотрение в Краснодарский краевой суд. В 1951 году только он имел право окончательно расторгнуть брак.

Думаете, на этом всё заканчивалось?

Не тут‑то было.

Лишь спустя ещё несколько месяцев краевой суд выносил окончательное решение. Причём я рассказываю вам самую обычную процедуру того времени. Для большинства заявителей все судебные издержки обходились примерно в две тысячи рублей. Для жён осуждённых по 58‑й статье размер пошлины нередко снижали – иначе многие просто не смогли бы пройти всю эту процедуру.

Потом, получив выписку из решения суда, Анна Ивановна сходит в ЗАГС, а оттуда – в паспортный стол городской милиции. Только тогда ей выдадут новый паспорт на девичью фамилию Белова.

Кажется, я начал понимать, почему далеко не все жёны арестованных в эти годы оформляли развод. Зачастую они просто не могли этого сделать, если рядом не находилось человека, готового помочь деньгами. А где‑нибудь в деревне или маленьком селе шансов почти не было. Не наездишься по судам. Не наскребёшь нужную сумму. Проще остаться с клеймом «жена врага народа».

Но для Бориса сейчас было важно другое: процесс наконец пошёл. В среду утром я сам купил газету с объявлением о разводе и вручил её нашему комсоргу. К комсомольскому собранию школы мы были готовы.

Накануне вечером я с Борькой часа три репетировал его выступление.

– Нет, Борька, не верю! – со злостью грохнул я кулаком по столу, отчего жестяная кружка с водой жалобно дзынькнула. – Ты не наговариваешь на отца, пойми ты своей упрямой головой! Ты играешь роль. Самую главную роль в своей жизни, от которой зависит твоё будущее. Ты артист? Так сыграй так, чтобы я поверил!

Борька сидел на краю кровати, бледный и злой. Губы у него дрожали.

– Валька, я не могу… Он же отец мой, я его люблю. Он меня на рыбалку возил, он добрый… Какой же он «враг»?

Я схватил Бориса за плечи и встряхнул.

– Твоего отца там, в подвалах МГБ, уже никто не спросит, добрый он был или нет! Государственную машину не остановить, Борька. Если ты сейчас сопли распустишь – они раздавят и тебя, и Анну Ивановну. Твой отец первым бы тебе сказал: «Спасай мать, сынок!». А ну, встал! Расправил плечи! Подбородок выше. Сделай так, чтобы через десять лет я сидел в тёмном зале кинотеатра, смотрел на тебя на огромном экране и гордился. Вспоминал эту репетицию и гордился тем, что видел твоё первое выступление перед публикой, которое закончилось триумфом. Давай, Белов… Начали!

Борька сглотнул, на секунду закрыл глаза, а когда открыл – передо мной словно стоял уже другой человек. Взгляд его заледенел, плечи распрямились. Звенящим, чистым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, он заговорил, чеканя каждое слово:

– Товарищи! Комсомольцы! Я стою перед вами не для того, чтобы оправдываться. Произошедшее в моей семье стало страшным, оглушительным ударом и для меня, и для моей матери. Я вырос в советской стране, с первого класса воспитывался в духе идеалов Ленина – Сталина, и известие об аресте человека, которого я считал своим отцом, стало для меня личной трагедией.

Партия и товарищ Сталин всегда учили нас, комсомольцев, политической бдительности. И сегодня я вынужден признать: в собственном доме я этой бдительности не проявил. Я не разглядел, не понял, что рядом со мной находился перерожденец и антисоветский элемент, ведший подрывную деятельность против нашего социалистического государства. Мне невыносимо больно произносить эти слова, но истина и верность Родине для меня выше родственных связей.

Моя мать, Белова Анна Ивановна, подала заявление в народный суд о расторжении брака. Наша семья решительно и навсегда отмежёвывается от предателя. Мы порываем с ним любые отношения. Я прошу комитет комсомола и всю нашу организацию не судить меня по чужим грехам. Я не соучастник. Прошу дать мне возможность доказать своей учёбой, трудом и будущей службой в армии, что я достоин носить на груди комсомольский значок. Я – Борис Белов. Моя Родина – Советский Союз!

В среду актовый зал напоминал зал судебных заседаний, хотя внешне всё выглядело как обычно. Ребята входили молча, не шумели, не толкались, а тихо рассаживались по местам.

Борька Хмель сидел в первом ряду.

За столом президиума расположились директор школы, какой‑то представительный товарищ – судя по всему, из райкома комсомола – и Николай Воронов. Справа от него сидел Лужской. В глазах этого хлыща горело нескрываемое, торжество. Рядом расположился Сергей Самарин, уже раскрывший свой неизменный блокнот и готовый записывать каждое слово. Слева от Николая занял место Лёнька Радченко с моей газетой в руках.

– Товарищи, прошу тишины, – голос Воронова прозвучал без прежней звонкости. – На повестке дня экстренное персональное дело комсомольца Бориса Хмеля. В связи с поступившими материалами из… в связи с арестом его отца за антисоветскую деятельность ставится вопрос о дальнейшем пребывании Бориса Хмеля в рядах ВЛКСМ.

Лужской тут же взял слово, даже не дожидаясь, пока Воронов закончит:

– Товарищи комсомольцы! – Герман вскочил и цепко оглядел присутствующих. – Мы учимся в лучшей школе Краснодара. На нас смотрит весь край. И среди нас, как выяснилось, пригрелся змеёныш! Отец Хмеля вёл антисоветскую агитацию против советской власти. Мог ли Борис не знать об этом? Нет! Я считаю, что персональное дело Хмеля – это проверка нашей с вами политической бдительности. Предлагаю исключить его из рядов ВЛКСМ! И пусть это станет уроком для всех, кто забывает о классовой чуткости!

Самарин согласно закивал, злорадно косясь в мою сторону. Он ждал. Я же смотрел на Колю Воронова, который едва заметно, умоляюще мотнул головой:«Не смей, Валька, сиди» . Я и не думал выступать в защиту, потому что система переедет меня и не заметит, а Борьке это всё равно никак не поможет. Нужно играть по их правилам, чтобы выжить и не испортить свою характеристику.

Затем выступил комсорг десятого «Б» класса. Радченко показал газету с объявлением о разводе матери Бориса и предложил ограничиться строгим выговором с занесением в учётную карточку вместо исключения из комсомола.

После этого слово предоставили самому Борису. Он вышел. Не стал стоять внизу, а поднялся на сцену. Борис репетировал это выступление, и ему нужна была вся публика в зале, всё наше внимание.

Не совру: даже у Самарина буквально отвисла челюсть. Я же говорил, что Борька талант. Талантище! Он произнёс свою речь так, что ему поверили почти все. А может, и вообще все – просто такие, как Герман, из вредности хотели напакостить.

– Кто за то, чтобы объявить Борису Белову строгий выговор с занесением в учётную карточку и оставить его в рядах Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи? – неожиданно для меня огласил формулировку Воронов после речи Бориса.

Первым взметнул руку Лёнька Радченко. За ним – я. Потом медленно начали подниматься руки по всему залу. Пацаны тянули их вверх, пряча глаза, но голосуя за жизнь Борьки. За исключение из комсомола подняли руки всего пять человек во главе с Самариным и Германом, но они остались в жалком меньшинстве.

Директор покрутил головой, оценивая происходящее. «Ответственный товарищ» из райкома комсомола пожал плечами и не высказался против.

Вот она – сила настоящего искусства!

– Собрание объявляется закрытым. Все свободны, – сухо завершил Воронов.

Как только основная масса школьников хлынула к дверям, я взял Борьку за локоть и помог ему подняться.

– Идём, Борь.

И мы пошли к выходу плечом к плечу. Пусть теперь на Борьку косились в райкоме, пусть формально на нём висел тяжёлый выговор, но в классе, на глазах у этих номенклатурных сынков, он оставался моим другом. И эту черту я переступить им не позволю.

Глава 6