Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 55

Хмель развалился за последней партой и с отсутствующим видом крутил между пальцами карандаш. Несколько человек старательно конспектировали. Остальные изображали внимательность, время от времени поглядывая на часы.

Первый урок в новой школе прошёл именно так, как и должен был пройти первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года – торжественно и правильно. Больше занятий в этот день не предполагалось, но меня ждал Воронов, и я поспешил в пионерскую комнату.

Помещение оказалось просторным, но неуютным. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы с горнами, барабанами и знамёнами дружин, а в углу сиротливо стояло свёрнутое школьное знамя. За столом, заваленным бумагами, сидел Николай и что‑то сосредоточенно заполнял.

Я его прекрасно понимал. В Хадыженске у меня была похожая должность, и львиную долю времени приходилось тратить именно на бумажную работу.

– Проходи, Жериков, садись, – Воронов кивнул на стул и подвинул ко мне толстую ведомость. – Пока пиши заявление: «Прошу принять меня на комсомольский учёт в первичную организацию средней школы № 11…» Вот образец.

За десять лет я настолько набил руку, что писал перьевой ручкой ничуть не хуже, чем шариковой. Привыкшие к перу пальцы быстро вывели ровные строчки без единой кляксы.

– Так, теперь взносы… – Николай раскрыл мой комсомольский билет и, привычно щёлкая костяшками деревянных счётов, быстро произвёл расчёт. – Июль, август…

Я выгреб из кармана медную мелочь. Воронов достал из коробочки две крошечные комсомольские марки, привычным движением смочил их, аккуратно наклеил в билет.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, Семён Петрович.

– Занимаетесь партийным строительством, товарищи? – с едва уловимой иронией поинтересовался он.

Мы с Николаем одновременно поднялись со стульев.

– Вольно, вольно, – махнул рукой Семён Петрович и внимательно посмотрел на меня поверх очков. – Жериков, значит? Валентин? Ну что ж, добро пожаловать в десятый «Б». Директор уже рассказал о тебе. Говорит, со стенгазетами работать умеешь?

– Так точно, Семён Петрович, – ответил я. – Выпускал стенгазету, писал статьи и фельетоны.

– Вот и отлично! – оживился историк. – А то у нас с этим беда. Стенгазету выпускать некому – из ребят слова не вытянешь. Значит, так, Жериков: назначаю тебя ответственным редактором школьной стенгазеты «За отличную учёбу». К концу недели жду первый номер. Бумагу завхоз выдаст, два листа ватмана. Краски и тушь возьмёшь у Николая. Задача ясна?

– Так точно, Семён Петрович. Будет сделано.

Бумага – это всё, что мне было нужно. Заполучив дефицитный ватман, тушь и краски, сделать хорошую стенгазету для меня не составляло никакого труда. А уж чем заполнить её для меня не проблема.

Когда Семён Петрович вышел, я повернулся к Воронову:

– Николай, а у вас тут жестко за курение гоняют?

– Не то слово, – помрачнел комсорг. – Директор если кого с папиросой поймает – устроит такую проработку на линейке, что надолго запомнишь. А Хмеля в прошлом году чуть из комсомола не исключили. Курят обычно за дальними туалетами, у самого забора. А тебе зачем?

– Да идея для стенгазеты появилась, – ухмыльнулся я. – Хочу написать сатирический фельетон. Чтобы стенгазета не сводилась к одной успеваемости. Живой материал всегда лучше работает. Юмор – тоже оружие социализма.

На этом мы распрощались. Дел в школе на сегодня больше не осталось.

Дома умопомрачительно пахло корицей и печёными яблоками. Баба Лиза умудрялась творить кулинарные чудеса в любых условиях. Едва завидев меня, она тут же засуетилась.

– Ну, Валя, с первым сентября тебя! Рассказывай скорее, как встретили? Какие мальчики в классе? Учителя строгие? Цветы пригодились?

В глазах бабы Лизы светился неподдельный интерес. Моя учёба, оценки, школьные новости – всё это было её главной заботой и предметом особой гордости. А больше всего на свете она любила ходить на родительские собрания. Для неё это был настоящий выход в свет.

– Встретили нормально, ба, без эксцессов, – я отрезал солидный кусок пирога и с удовольствием зажевал. – Школа действительно сильная. Здание трёхэтажное. Паркеты мастикой натёрты так, что поскользнуться можно. Директор – фронтовик с орденом. Порядок держит железный. Цветы не понадобились.

– А классный у вас кто?

– Семён Петрович, историк. Мужчина интеллигентный. С ходу взял меня в оборот, назначив главным редактором школьной стенгазеты. Говорит, у них там одни математики учатся, двух слов связать не могут.

Бабушка аж просияла от гордости, всплеснув руками.

– Ой, ну надо же! Только пришёл – и уже главный редактор! Вот ведь голова у тебя, Валичка. Весь в дядю. А мальчишки как? Не задирались? Краснодарские‑то, небось, гонористые, городские все из себя.

– Пытался тут один поэзию цитировать, – хмыкнул я, вспомнив Борьку Хмеля и его свиту. – Думали, раз я из Хадыженска приехал, то букв не знаю. Но я им быстро объяснил разницу между. Так что конфликт исчерпан.

– И правильно, и молодец, – баба Лиза довольно закивала, придвигая ко мне второй кусок пирога.

Когда в среду утром стенгазету вывесили в коридоре у расписания, возле нее случился настоящий затор. Сначала пацаны читали молча, а потом по коридору покатился здоровый мальчишеский ржач. Борька Хмель прибежал смотреть один из первых. Он долго внимательно читал, потом посмотрел на меня и вдруг хохотнул:

– Ну ты и язва, хадыженский!

Мой авторитет в 10‑«Б» начал складываться.

* «Смерть пионерки» – Эдуард Багрицкий 1932 год

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Тоньше паутины

Из‑под кожи щек

Тлеет скарлатины

Смертный огонек…

Глава 2

Самая лучшая школа города меня немного разочаровала. Нет, преподаватели были сильные, да и программу знали отлично. Но в двадцать первом веке ритм жизни был совсем другим. И не только у школьников.

Взять хотя бы здешнее кино. Особенно психологические драмы и мелодрамы. Как же меня достали эти длинные паузы, многозначительные взгляды, крупные планы, в которых зритель должен разглядеть целую бурю чувств… «Да скажите уже, что хотели, и двигайте сюжет дальше!» – мысленно подгонял я актёров.

Наверное, я просто человек другой эпохи. Эпохи, когда даже обычный менеджер по закупкам одновременно отвечает на письма, согласовывает договоры, сверяет спецификации, висит на телефоне и между делом успевает заказать кофе.

Помню, читал, что Юлий Цезарь во время гладиаторских игр одновременно смотрел представление, разбирал государственные бумаги и тут же диктовал ответы. Молодец он, конечно. Только в моём времени подобное давно перестало считаться подвигом – самый обычный рабочий день.

Поэтому меня так раздражал неспешный ритм жизни этого времени. Когда‑то я мог за день переделать десяток дел, по дороге прослушать несколько часов аудиокниги, вечером пролистать новости, ответить на десятки сообщений и ещё выкроить время на чтение. Здесь же всё происходило размеренно, будто сами сутки текли медленнее.

Даже книги читали иначе.

Раньше я проглатывал роман за вечер‑другой, выхватывая сюжет и самое интересное. В пятидесятых годах книгу смаковали. Прочитали главу, отложили, задумались. Перечитали понравившийся эпизод.

Да и сами писатели были другими. Они никуда не торопились. Впрочем, были и книги, которые даже спустя десятилетия читались взахлёб. «Два капитана», «Как закалялась сталь», «Тимур и его команда», приключения у Жюля Верна. Их обычно не откладывали до следующего вечера, а читывали до глубокой ночи, пока глаза сами не начинали слипаться.