Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 43

Когда Пашка вернулся в конце лета, от его юношеского восторженного флёра не осталось и следа. Он потемнел от загара, осунулся, набил на ладонях мозоли размером с пятак и теперь на любые расспросы о «романтике» только хмуро отмахивался.

Не могу сказать, продолжил бы брат учёбу в техникуме, но тут мама сообщила, что… угадаете? Да, мы снова переезжаем!

Все мои знания психологии настойчиво подсказывали, что у матери имеются какие-то внутренние проблемы. Вот только в сорок седьмом году психология считалась буржуазной лженаукой, а любые душевные кризисы полагалось лечить лозунгами. Народ безоговорочно следовал курсу партии.

Ладно тот народ. Но наша Нина-то опять куда сорвалась?

Правда, когда мама пояснила, что ей предложили место директора школы в посёлке Камень-Рыболов, я списал всё на обычный карьерный рост. Отсутствие диплома и временное удостоверение, выданное взамен потерянных в войну документов, всё ещё больно её задевали. Наверное, таким способом мать пыталась доказать и себе, и РайОНО, чего стоит на самом деле. Не знаю. Другого разумного объяснения этому очередному переезду не находил.

И мы поехали.

Школа здесь была поменьше спасской. Рядом располагались сразу два военных гарнизона — лётный и танковый. Вокруг до самого горизонта тянулась степь, упиравшаяся в удивительное озеро Ханка.

Пашка, досыта наевшись геологической романтики с её гнусом, шурфами и неподъёмными рюкзаками, решил бросить техникум во Владивостоке и перебраться вместе с нами. Мама была обеими руками «за». Сын возвращался под её крыло и продолжал учёбу уже в десятом классе, что для матери-педагога было делом принципа.

Я же перешёл в седьмой класс, стремительно догоняя брата, который на фоне обычных десятиклассников выглядел уже откровенным переростком.

В небольшом приграничном посёлке директор школы был человеком очень заметным. Мама стремительно завоевала уважение и у местного начальства, и у военных. На всех торжественных собраниях в Доме офицеров её место неизменно было в президиуме, за столом, накрытым кумачовым сукном, рядом с увешанными орденами полковниками и районным руководством.

Школа, в отличие от спасской мужской семилетки, оказалась смешанной. И это меняло всё! Жизнь здесь забурлила совсем по-другому. В школе вовсю ставили спектакли. Причем в качестве декораций и костюмов использовали всё, что удавалось выпросить у военных. Девчонки в перешитых гимнастёрках самозабвенно играли санитарок.

Главным же хитом сезона стала «Золушка». Вот только с костюмами в сорок седьмом году в Камень-Рыболове было туго — ну откуда в глухом поселке взяться бальному платью для сказочной принцессы? Но маму это не остановило. Ради школьной «Золушки» она извлекла своё кимоно, купленное во Владивостоке.

Под общие ахи девчонок из драмкружка они вместе с бабой Лизой три ночи напролет перекраивали, резали и сшивали драгоценную ткань на старой ручной машинке. Когда исполнительница главной роли, отличница из девятого класса, вышла на сцену гарнизонного клуба в этом платье, зал просто ахнул. Летчики и танкисты, сидевшие в первых рядах, захлопали так, что со стен только что не сыпалась штукатурка.

Военные вообще были главными спонсорами нашего досуга: они крутили нам кино в гарнизонном клубе, отдавали в школьную мастерскую стреляные гильзы и обрезки кабелей, а заезжие офицеры устраивали для старшеклассников настоящие шахматные турниры, где мой Пашка, к слову, защищал честь школы.

Жалко, что мирная жизнь сорок восьмого года заканчивалась почти сразу за околицей. Камень-Рыболов жил в постоянном ожидании тревоги. За озером начинался Китай, где уже который год шла гражданская война, и о ней нам напоминали едва ли не ежедневно.

По дорогам то и дело проходили колонны военных машин, на станции разгружали эшелоны с техникой, а на улицах всё чаще попадались пограничники в зелёных фуражках. Взрослые негромко обсуждали очередных задержанных нарушителей границы, контрабандистов или перебежчиков с китайской стороны, а детям строго-настрого запрещали после темноты уходить к берегу Ханки. Иногда там выставляли дополнительные пограничные наряды, и тогда даже взрослые старались лишний раз не соваться к озеру.

Мама, как директор школы, знала обстановку лучше многих. На совещаниях ей всё чаще приходилось сидеть рядом с офицерами пограничных войск. Те постоянно говорили о бдительности.

Это напряжение постепенно проникало и в школу. Старшеклассники проходили военную подготовку под руководством военрука: маршировали, учились метать учебные гранаты, разбирали и собирали ППШ, копали окопы и стрелковые ячейки. Особенно доставалось Пашке. Из-за войны он оказался старше большинства своих одноклассников, уже состоял на воинском учёте и понимал, что до армии ему осталось совсем недолго.

Жизнь вокруг становилась всё более военной. Через станцию почти ежедневно проходили эшелоны с техникой и боеприпасами, на дорогах всё чаще встречались армейские колонны, а самолёты над посёлком появлялись с утра до вечера. На собраниях говорили о международной обстановке и необходимости быть начеку.

Глава 19

Павла осенью должны были призвать в армию — тут никаких сомнений не было. Весной его не трогали: он ещё учился в десятом классе, да и мамин авторитет, думаю, тоже сыграл свою роль. Но отсрочка заканчивалась вместе с выпускным.

И вдруг Пашка заявил, что собирается поступать в Хабаровское артиллерийское военное училище.

У матери и бабы Лизы сразу навернулись слёзы. Конечно же, вспомнили погибшего Шуру. Долго вздыхали, потом всё-таки решили, что пойти по стопам дяди — дело достойное.

После Пашкиного отъезда жизнь вошла в спокойную колею.Мама целиком ушла в школу, а я — в свои кружки, рыбалку и бесконечные походы на Ханку.

С каждым месяцем Камень-Рыболов нравился мне всё больше. После спасской тайги здешняя степь поначалу казалась скучной и пустой. Однако вскоре я понял, что у неё своя красота. Стоило подняться на любую сопку, как перед глазами открывалась Ханка — огромное озеро, больше похожее на море. В ветреную погоду противоположный берег исчезал в сизой дымке, и казалось, будто вода уходит прямо за горизонт.

Летом мы с пацанами из моего нового класса почти не вылезали с песчаных кос. Купались, ловили карасей, верхоглядов и сазанов, жгли костры и часами смотрели, как над озером проходят военные самолёты. Иногда лётчики нарочно снижались так низко, что казалось — ещё немного, и винт заденет макушки прибрежных ив. Мы дружно валились на песок и махали руками.

Гарнизон давно стал частью обычной жизни. По выходным в Доме офицеров крутили кино, а на праздниках играл военный оркестр.

Только взрослые всё чаще поглядывали на Ханку с тревогой. На другом берегу продолжалась гражданская война. Пока она оставалась где-то далеко, но разговоров о ней с каждым месяцем становилось всё больше. Пограничники всё чаще появлялись в посёлке, а мама, возвращаясь с районных совещаний, иногда надолго задумывалась и на мои расспросы отвечала привычным:

— Вырастешь — поймёшь.

Неожиданно захандрила баба Лиза. По ночам она почти не спала, долго ворочалась, стала жаловаться на радикулит. Врачи местного гарнизонного госпиталя только разводили руками: мол, климат у озера Ханка специфический, пожилому человеку здесь банально не хватает кислорода.

Как человек из будущего, я понимал, что дело, конечно, было вовсе не в каком-то особом приморском воздухе. Химический состав атмосферы здесь ничем не отличался от любого другого места на уровне моря. Однако почти постоянная сырость и изматывающая летняя духота становились для пожилого человека настоящим испытанием. Сердце работало с перегрузкой, дышалось тяжело, и баба Лиза действительно всё чаще жаловалась, что ей не хватает воздуха.

Но главная её болезнь была совсем другой — тоска по дому. В разговорах всё чаще звучало одно слово — Кубань.

Бабушка вспоминала запах цветущей акации, бескрайние поля подсолнухов. Даже кубанский ветер, который прежде ей не нравился, теперь казался чем-то родным. Здесь же, на Дальнем Востоке, всё для бабы Лизы было чужим: бескрайняя Ханка, непривычная сырость, и даже трава казалась какой-то не такой.