Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 24

Баба Лиза с матерью эту проблему с одеждой решили с истинно женской изобретательностью. Лишая себя последних запасов, мама безжалостно распорола довоенные платья. Их перелицевали и заново сшили изнанкой наружу, превращая в рубахи и штаны.

Рабочий комбинезон Пашки, электросварщика госпитальных мастерских, баба Лиза латала кусками брезента и старых мешков так часто, что родной ткани на нём почти не осталось. Мы выглядели как банда оборвышей, но в ту зиму так выглядела добрая половина страны.

Так, с тревожным ожиданием писем от Шурасика, в сто раз перелатанных рубашках, мы встретили победный Новый сорок пятый год.

Глава 11

Как матери и бабе Лизе пришла мысль сорваться с обжитого Железноводска и вернуться на Украину — я не могу объяснить. Наверное, сказалось то, что обе они были людьми своей эпохи, воспитанными на советских лозунгах первых пятилеток. В газетах и по радио без конца трубили: «Все на восстановление разрушенного хозяйства! Родина ждёт специалистов!»

Раз зовут — значит, надо ехать.

И мы поехали в Харьков!

Однако реальность сорок пятого года нанесла нам сокрушительный удар. Возвращение было даже хуже эвакуации. Очень быстро выяснилось, что специалисты Родине действительно нужны. Только совсем не там, где мы надеялись оказаться.

В областной отдел образования мама ходила одна. Мы с бабой Лизой и Пашкой ждали её на вокзале почти до вечера, греясь у едва тёплой печки в зале ожидания.

Вернулась она молча. Села рядом с нашим узлом, долго смотрела на смятый листок в руках, потом тихо сказала:

— В Харькове мест нет.

Баба Лиза осторожно спросила:

— А куда направили?

Мама невесело усмехнулась и протянула ей бумагу.

— Ободовка. Школа там есть. Учителя нужны…

Баба Лиза прочитала направление, сложила его пополам и только вздохнула:

— Что ж… Поедем в Ободовку.

Ночью на тёмном, разбомбленном вокзале в Виннице я впервые увидел, как бессильно плакала мать, зажав рот кулаком. До этого она выдержала и бомбёжки, и эвакуацию, и голод, и бесконечные переезды. Но теперь силы, похоже, закончились.

До Ободовки добирались уже зимой сорок пятого года. Сначала поездом, потом попутной полуторкой, а последние километры — на нанятых деревянных санях. Лошадёнка тяжело тянула воз по занесённой снегом дороге, то и дело останавливаясь перевести дух. Ветер швырял в лицо колючий снег, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись белые поля да редкие чёрные силуэты деревьев.

Жильё нам выделили на самом отшибе, далеко от железной дороги. Дом оказался старым, с голыми промёрзшими стенами. Печей в комнатах не было, и после первой же ночи стало ясно: жить там невозможно.

— Все на кухню, — распорядилась баба Лиза. — Пока печь топится, не околеем.

Так мы и перебрались всей семьёй в тесное помещение с большой русской печью с лежанкой. Днём оно служило кухней, вечером превращалось в спальню. Но эта лафа продолжалась недолго. Совхозные дрова закончились.

Пришлось ставить железную буржуйку. Пашка вывел трубу прямо в окно, тщательно замазав щели глиной. Топили буржуйку всем, что удавалось собрать: щепками, сухими ветками, обломками старого штакетника. Пока буржуйка гудела, на кухне становилось тепло. Стоило огню погаснуть — мороз почти сразу начинал отвоёвывать дом обратно.

Хлебные карточки нам, как семье учительницы, выдавали исправно, но это были пустые бумажки — хлеба в деревню попросту не привозили. Зато у местных было много картошки. Вот только соль отсутствовала. Соль в сорок пятом на Подолье ценилась на вес золота. Мы варили картошку в мундире, но есть её было невыносимо. От горячей, пресной, совершенно несолёной картофельной массы без капли хлеба нас с бабой Лизой регулярно рвало — желудок просто отказывался принимать эту пищу.

Отец одной из маминых учениц работал в совхозе. Однажды после уроков он подошёл к ней и негромко сказал:

— Нина Матвеевна, приходите за рассолом. В совхозном погребе бочки стоят. Овощи давно разобрали, а рассол есть.

Мама сначала даже не поверила.

— А можно?

— Берите сколько унесёте, — пообещал мужчина.

С тех пор мы с Пашкой раз в месяц ходили через всю деревню с двумя вёдрами. В глубоком погребе вдоль стены стояли огромные дубовые бочки. Овощей в них почти не осталось — лишь мутный рассол, пахнущий укропом, чесноком и хреном. Иногда на дне попадался настоящий подарок — раздавленный солёный помидор или размякший огурец. Для нас это было настоящее лакомство.

Осторожно, чтобы не расплескать ни капли, мы несли вёдра домой. Картошка, политая таким рассолом, становилась совсем другой. Её наконец можно было есть.

Много позже, когда уехали из Ободовки, мать призналась, что видела на дне бочек дохлых крыс. Но тогда выбирать не приходилось. Рассол спасал нас от истощения и возвращал еде хоть какой-то вкус.

Павел наконец-то оставил тяжёлую работу электросварщика, снова сел за парту.

Школа в Ободовке ютилась в уцелевшем крыле старого здания — вторую половину при отступлении повредили. В классах стоял такой холод, что чернила, сваренные мамой из бузины и сажи, замерзали прямо в чернильницах-непроливайках. Мальчишки по очереди бегали к железной буржуйке, подбрасывая в неё сырые дрова и хворост, которые сами собирали в ближайшем лесу. В классах было много переростков — тех, кто пропустил несколько лет учёбы из-за войны.

Рядом с Пашкой скрипел пером семнадцатилетний Гриша, у которого на руках ещё не зажили мозоли после принудительных работ у румын. Писали, уже привычно для меня, на полях старых газет и между строк в уцелевших амбарных книгах.

В школе царила удивительно добрая атмосфера. Маму ученики просто обожали — впрочем, её любили в каждой школе, где бы она ни вела уроки. Полуголодные, одетые кто во что дети ловили каждое её слово. В этих холодных классах, пахнущих дымом и сыростью, они словно заново учились быть просто детьми.

Школьники знали, что учительский паёк был скудным, и иногда украдкой клали маме на стол свои «гостинцы»: завёрнутую в тряпицу печёную свёклу — вместо сахара — или горсть сушёных яблок. Дети отдавали буквально последнее.

Для меня стали настоящим потрясением рассказы местных жителей об оккупации и жизни под румынами, которых здесь считали хуже немцев. Самих немцев в Ободовке почти не видели, зато от румынских жандармов стонала вся округа. Они мародёрствовали, выгребая подчистую всё, что представляло хоть какую-то ценность. Заходили в хату и забирали последнее: вытаскивали из печи недопечённый хлеб, снимали с детей поношенные сапоги, уносили старые подушки, чугунки. За малейшее неповиновение следовала порка нагайками прямо посреди улицы. После прихода этих «цивилизаторов» Ободовка осталась буквально раздетой и разутой.

При всём этом диком, почти голодном существовании мы жили счастливее, чем где-либо прежде. Вся Ободовка буквально дышала предчувствием скорой Победы. Павел успешно учился в восьмом классе. Никто, ни один человек в деревне не показывал на нас пальцем, как это бывало в других местах, где нам вслед с презрением шипели: «Понаехали, эвакуированные…» Здесь люди делились последним, и никто не считал это подвигом — просто иначе тогда не жили.

В мае сорок пятого репродуктор наконец объявил долгожданную Победу. Люди высыпали на улицы, обнимались, плакали. Старики снимали шапки, женщины украдкой крестились, а председатель совхоза делал вид, что ничего не замечает.

Для нас этот великий день стал вершиной отчаянной, почти безумной надежды. Раз война закончилась, Шура просто обязан отозваться!

Мама с утроенной силой принялась писать письма по старым адресам. Вдруг брат сумеет передать хоть несколько слов через случайных попутчиков, через демобилизованных солдат, через десятые руки?

Баба Лиза вздрагивала от каждого стука в окно, надеясь, что через Тонины письма к нам прорвётся хоть одно слово от Шуры. Но в жестянке из-под чая копились лишь вежливые ответы от школьных коллег матери. От Шурасика по-прежнему не было вестей.