Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 21

Моему взрослому сознанию, за плечами которого были институт, работа и полвека жизни, на уроках первого класса делать было нечего. Я знал куда больше того, чему предстояло учиться ближайшие годы.

Но этого, конечно, никто не заметил. Да и весь мой взрослый опыт здесь мало чем помогал. Писать было попросту не на чем. Настоящих тетрадей у школьников не имелось. Писали дети между газетных строк, на полях старых книг, на обороте ненужных бланков.

И тут всё моё взрослое превосходство дало сокрушительный сбой. Одно дело — работать в XXI веке за компьютером или стучать по клавиатуре ноутбука, и совсем другое — совладать с коварным стальным пером № 86.

Мои детские, ещё не окрепшие пальцы не слушались. Мозг требовал идеальной каллиграфии, а рука предательски дрожала. Перо то и дело цеплялось за рыхлую газетную бумагу, брызгало фиолетовыми чернилами и рвало страницы. Чернила, разведённые из сухого порошка, мгновенно расплывались по печатному тексту уродливыми кляксами.

Я потел от напряжения, до боли сжимая деревянную ручку и тщетно пытаясь вывести несчастную букву «А» между строчками фронтовой хроники. Рядом сопели обычные станичные пацаны, которые ещё читали по слогам, но их буквы на полях старых книг выходили куда ровнее и аккуратнее моих. На их фоне я со своими фиолетовыми разводами выглядел форменным двоечником. Мой взрослый разум бесился от бессилия, а детские руки упрямо отказывались ему подчиняться.

* «Батя» — это позывной сразу нескольких известных партизанских командиров в разных регионах:

Пётр Карпович Игнатов (Кубань/Краснодарский край) — отряд действовал на территории Краснодарского края.

Григорий Матвеевич Линьков — Герой Советского Союза, командовал партизанским диверсионно-разведывательным соединением именно в Белоруссии (южные районы, Брест, Барановичи, Волковыск), тоже носил позывной «Батя».

Ещё один — Никифор Захарович Коляда, командовал партизанским соединением «Батя» в северо-западных районах Смоленской области (Демидовский, Духовщинский районы).

Глава 10

К ноябрю в школе стало отчаянно холодно. Дров катастрофически не хватало — совхоз выделял сущие крохи, и те уходили на самые крайние нужды. Нашу классную буржуйку топили через раз, в основном сырым хворостом, который мы с Пашкой и другими пацанами собирали после уроков по лесополосам. Пока шли домой, каждый норовил притащить под мышкой ещё одну охапку тонких веток: «Может, завтра затопят». Но утром буржуйка чаще встречала нас чёрной холодной пастью. Дети сидели за партами прямо в пальто, фуфайках и закутанные в чьи-то огромные шали. Чернила в самодельных чернильницах густели и покрывались тонкой ледяной корочкой. Чтобы написать хоть строчку, чернильницу приходилось сначала зажимать в ладонях, дышать на неё и только потом осторожно макать перо.

В таких условиях удержать дисциплину среди тридцати замерзающих станичных сорванцов было задачей почти невозможной. Нашу учительницу звали Екатерина Ивановна. Из-за нехватки учителей класс сделали сборным: в одной комнате сидели мы, первоклашки, а через проход — второй и третий классы. Пока она показывала нам, как писать букву «Ж», у старших уже начиналась возня. Кто-то исподтишка дёргал соседа за ухо, кто-то катал по полу деревянную катушку от ниток, а кто-нибудь обязательно принимался шептаться так громко, что слышно было на всю школу.

— Семён! — не выдерживала Екатерина Ивановна. — Я тебя вижу.

— Это не я, Екатерина Ивановна, — мгновенно вскакивал вихрастый мальчишка. — Это Витька меня первый толкнул!

— А ну оба сели. И руки от соседей убрали.

Она снова поворачивалась к доске, успевала написать пару примеров для третьего класса и тут же спохватывалась:

— Первоклассники, не списывать! Букву сначала обведите, потом сами пишите.

Через минуту выяснялось, что третий класс безнадёжно застрял на делении, второклассники забыли про упражнение, а мы уже измазали полгазеты кляксами. Тогда Екатерина Ивановна, тяжело вздохнув, быстро дописывала решение столбиком сама, чтобы хоть как-то успеть закончить урок.

С точки зрения моего взрослого опыта такая организация выглядела сплошным хаосом. Но чем дольше я наблюдал за Екатериной Ивановной, тем яснее понимал: дело было вовсе не в ней. Одному человеку просто невозможно одновременно учить три класса, поддерживать порядок, следить, чтобы малыши не опрокинули чернильницы, а старшие не передрались, да ещё делать всё это в промёрзшей насквозь комнате.

И всё же была у нашей Екатерины Ивановны одна удивительная способность. Когда шум становился невыносимым, а пальцы у всех окончательно коченели, она закрывала учебники, доставала из потёртой сумки старенькую довоенную книжку и говорила:

— Ну что, озорники… Немножко погреемся.

Она открывала старенький, зачитанный до дыр томик Андерсена или чеховскую «Каштанку» и начинала читать негромко, без всякого выражения, словно рассказывала что-то своим детям. И происходило настоящее чудо. В классе наступала такая тишина, что слышно было, как потрескивает буржуйка и звякает о стекло замёрзшее перо. Суровые станичные пацаны слушали, затаив дыхание. Кто-то украдкой вытирал нос рукавом, кто-то шмыгал, отворачиваясь к окну. Да что там пацаны — я сам, пятидесятилетний мужик, переживший не один жизненный кризис, чувствовал, как к горлу подкатывает комок, когда несчастная собака засыпала на холодном полу, или когда в финале Федюшка кричал на весь цирк её имя. В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было… В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было, — своим голосом, добротой и верой, что за стенами этой холодной школы всё-таки существует другой, тёплый и справедливый мир.

Тогда-то я и решил, что пора включать свои взрослые мозги. Раз уж я не могу достать для школы дров, надо попробовать выжать максимум из того, что есть.

На следующий день, дождавшись перемены, я подошёл к Екатерине Ивановне.

— Екатерина Ивановна…

— Что, Валя?

— Мне дядя Шура рассказывал… Они, когда в походах ночевали, вокруг костра песок нагревали. Если возле буржуйки поставить старые вёдра с сухим речным песком, он тоже нагреется и потом долго тепло отдавать будет. Мы с ребятами принесём. На Ассе песка много.

Она внимательно посмотрела на меня, потом улыбнулась.

— Ну что ж… Попробовать можно. Только вёдра сами не таскайте. После уроков позовём сторожа.

Через пару дней возле буржуйки уже стояли два старых ведра, почти доверху наполненные песком. Не скажу, что в классе стало тепло, но холод всё же немного отступил. Градуса два-три мы у зимы отвоевали.

Так и жили. По утрам я торопился в школу, после уроков вместе с Пашкой таскал хворост для буржуйки, дома помогал по хозяйству, а вечерами соседи, как и прежде, собирались у нашего репродуктора слушать сводки Совинформбюро. День был похож на день, неделя на неделю. Зима сорок третьего окончательно вступила в свои права.

Именно тогда, среди январских холодов, мама и баба Лиза вдруг объявили, что мы возвращаемся в Махачкалу.

Официальный повод, из-за которого женщины сорвались с места, в моём XXI веке назвали бы запущенным подростковым кризисом. Антонина умоляла приехать и повлиять на её четырнадцатилетнего сына Сергея — двоюродного брата Пашки и Вальки. Серёжка особым патриотизмом не отличался. Пока страна надрывалась на фронте, этот оболтус в тыловой Махачкале совсем отбился от рук: вовсю гулял по девкам, пропадал в порту, выпивал и связался с местной шпаной. Тётя Тоня с ним попросту не справлялась.

Предположу, что были и другие, куда более веские причины для этой поездки. Зимой сорок четвёртого никто не пустился бы в тяжелейший путь только ради воспитания трудного подростка. Настоящим мотивом было выживание. Да, мама что-то зарабатывала, но на те гроши купить в станице было нечего, поскольку станичники и сами едва сводили концы с концами.